Год Патриарха Кирилла

Теперь, по прошествии года, многим наблюдателям стало очевидно, что с приходом Патриарха Кирилла в жизни Русской Православной Церкви началась новая эпоха и это определение – не просто фигура торжественной речи. Далеко не каждый предстоятель в Церкви, так же, как далеко не каждый глава государства, открывает собой эпоху, да ещё и так, чтобы это было видно в самом её начале. Более того, можно даже сказать, что один этот год, с февраля 2009 по январь 2010, уже стал самостоятельной вехой в истории русского православия, несравнимо более насыщенной, чем многие её десятилетия. Патриарх Кирилл бросил вызов всей той системе паразитирования на Русской Церкви, которая годами выстраивалась за счет всеобщего политического хаоса в нашей стране. Надо сказать, что такой темп работы непривычен даже для многих молодых мирян, почему очевидные изменения в жизни Русской Церкви почувствовали на себе все те, кто хоть немного живет этой жизнью. Он создает систему развития, которая должна стать надежным оружием против любой системы деградации. За один год Русская Православная Церковь совершила шаг, который целые цивилизации не способны сделать за многие века и потому неизбежно погибают. Патриарх Кирилл показал, что этот шаг – возможен и, тем самым, вдохновил сторонников Русской Церкви на следующие шаги. Теперь мы знаем как надо.

Освобождение Освенцима и
вселенская миссия России

65 лет назад, 27 января 1945 года советские войска под командованием маршала Ивана Степановича Конева (1897-1973) освободили крупнейший нацистский концлагерь “Аушвиц”, известный также как Освенцим. Это событие знаменовало собой освободительную миссию русской советской армии, а в 2005 году Генеральная Ассамблея ООН признала 27 января Международным днем памяти жертв Холокоста. Но сегодня во всем мире есть очень много людей, которые готовы были бы устроить не один Освенцим, если бы у них была такая возможность, а наши переживания по поводу прошлого они воспринимают не более, как наши личные проблемы, – ведь им же и в голову не может прийти, что любой новый Освенцим может коснуться их самих, и зачастую в первую очередь. Точно также в нашем мире всё больше людей, считающих Великую Отечественную войну не более как “советско-нацистской” и с удовольствием готовых порассуждать о всех “прелестях” немецкой оккупации. Но Освенцим – это именно то, что могло бы случиться с каждым из нас, а также и с каждым из них, если бы нацистская Германия победила советскую Россию. Если бы они победили во Второй мировой войне, они – прибалтийские националисты, “бандеровцы”, дивизия “Галичина”, т.н. “Русская освободительная армия” генерала Власова и т.д. Если бы они победили, то у нас был бы Освенцим. Освобождение Освенцима - величайшее достижение нашей национальной истории, не только не менее, а даже более важное, чем запуск спутника или полет Гагарина, потому что здесь речь идет непосредственно об освобождении живых людей и победе над античеловеческим режимом всех времен и народов, который мог бы при однажды уничтожить всё человечество.

Основатель современной миссии


Отец Александр Мень (1935-1990) был выдающимся миссионером 60-80-х годов ХХ века, беспрецедентным не только по масштабу своей миссии, но и самому факту её существования в эпоху, когда Церковь могла позволить себе только выживание, а малейший выход за пределы храмовой ограды означал для неё неизбежные репрессии. Сама возможность этой миссии в откровенно враждебных условиях и выживание самого отца Александра до 1990 года уже были чудом, которое настолько трудно постичь, что очень многие после его убийства решили просто забыть о нем, как будто его и не было. А как только выяснилось, что сама его фигура оказалась проблемной в сугубо церковном контексте, то эти же люди тут же нашли повод объяснять свое забвение, как будто сами во всем руководствуются исключительно церковными критериями. Количество людей, пришедших в Русскую Православную Церковь Московского Патриархата благодаря проповедям отца Александра Меня всегда больше, чем мы можем себе представить. Многие из них сейчас, полушепотом, на ушко признаются – “на самом деле, меня с самого начала в Церковь привел Мень”, и отводят глаза, как будто в чем-то извиняясь. Причем, речь идет далеко не только об “интеллигенции” – отец Александр был настоящим народным проповедником, к нему стремились вполне простые люди со всех концов советской империи, потому что именно из его текстов, случайно найденных у знакомых своих знакомых, они впервые узнавали о Боге. Убийство отца Александра 9 сентября 1990 года закрывает собою необъятный мартиролог священнослужителей, уничтоженных при советской власти и, при этом, открывает перечень убийств священников пост-советской России, который через девятнадцать лет составил уже 26 имен.

Этика – это самое слабое, самое больное место в любом секулярном мировоззрении. Если секулярное мировоззрение до сих пор не может объяснить возникновение материального из нематериального, живого из неживого, сознательного из бессознательного, свободного из несвободного, личности из безличного, то объяснить универсальные императивы человеческого поведения, объяснить человеку, почему он должен делать добро, а не зло, и что такое добро и зло, оно в принципе не способно. Если все мы по своей природе бывшие животные, которые однажды перестанут быть людьми, то никаких логических обоснований нашего нравственного поведения быть не может. Невозможно тогда доказать необходимость справедливости и ответственности, а тем более, желательность милосердия и жертвенности. Секулярная этика лишена всяческого онтологического основания – вот причина всех её кризисов, вот приговор её судьбе. Призыв к добру в светской этике не имеет никакого основания в объективной реальности, в бытии человека, это лишь общее пожелание без всякого объяснения. А так как само представление о добре в истории светской этики всё время эволюционирует, то и призыв к нему становится не только безосновательным, но и бессмысленным. Это именно тот главный порок в секулярном сознании, который в принципе невозможен в сознании религиозном.

Священномученик Даниил Сысоев

Если попытаться максимально точно определить позиции отца Даниила Сысоева, то можно прямо сказать, что они были христианскими и только христианскими. По меньшей мере, ни один его вменяемый оппонент не может не согласиться с тем, что свои позиции по любому вопросу отец Даниил пытался основывать на православном христианстве и только на нем. И, как это ни странно звучит, именно в этом заключалась его уникальность. Когда многие проповедуют христианство плюс что-то ещё, – плюс консерватизм, плюс национализм, плюс либерализм, плюс марксизм, плюс личные переживания и т.д., отец Даниил проповедовал не консервативное христианство или либеральное христианство, а именно христианское христианство, столь неудобное и непонятное всем тем, кто хочет превратить учение Церкви в придаток к собственным взглядам. Поэтому зачастую там, где проповедовал отец Даниил, назревала атмосфера скандала – люди впервые узнавали, что есть Христианство на самом деле, люди впервые слышали Благую Весть не как колыбельную или набор общих фраз, а как нечто абсолютно новое, доселе неслыханное. Отец Даниил показывал, что Православие это не немного забытая традиция предков, а абсолютная новость для современных людей, что Новый Завет так и остается новым, и что не о “возрождении” православия должна идти речь, а о его постоянном открытии.

Либерализм и демократия только тогда будет способствовать целостности и безопасности общества, когда её ценности будут соотнесены с теми недемократическими ценностями, без которых существование самого общества невозможно. Поэтому единственным выходом из этого коллапса в странах европейской цивилизации является заключение безусловной политической конвенции на уровне основного закона, что именно Христианство как культурообразующая религия Европы должна иметь все преференции перед другими религиями. Для этого, во-первых, необходимо четко различить религиозную идентичность и любую другую, чтобы “не путать зеленое с квадратным”, а во-вторых, перестать надеяться на демократическую апелляцию к “большинству”. Конечно, сегодня основной авангард защиты прав христианского большинства кроме местных церквей составляют национал-демократические движения. Но что они будут делать, когда христианство перестанет быть религией большинства? Ведь те же 57% швейцарцев, проголосовавших против строительства минаретов, это критическое число для страны, где самих христиан всё меньше, а мусульман всё больше. Через десять лет 57% может превратиться в 50%, а массированная идеологическая атака либеральной “толерантности” без того может подкосить волеизъявление самих христиан. И если сегодня швейцарские мусульмане просят увеличить количество минаретов в стране, то завтра они могут попросить убрать крест с флага Швейцарии, – тем более, что прецедент такой просьбы уже был и не где-нибудь, а в России.

Постсекулярность или неоязычество?

Фактически речь идет о том, что в нашей Церкви существует определенное движение, которое понимает православное вероучение не как универсальное и универсалистское мировоззрение, обращенное к личности каждого человека, а как своеобразную этнорегиональную традицию с весьма специфической картиной мира, больше напоминающей воинствующее манихейство и оккультизм с элементами зоологического национализма, который парадоксально сочетается с “евразийским” гиперэкуменизмом, а также элементами царебожия, которое причудливо сочетается с мистическим народопоклонством. Только очень поверхностный наблюдатель может назвать это движение “консервативным” или “фундаменталистским”, потому что к реальному консерватизму и фундаментализму оно не имеет никакого отношения, ибо оно насквозь революционно и волюнтарно. На самом деле, чтобы не множить сущности больше надобности, можно сказать, что речь идет об обычном язычестве, которое за неимением иных путей находит себя в современном Православии в столь макабрических, “двоеверных” формах. И вот тут мы сталкиваемся с очень важной, фатальной проблемой для нашей постсекулярной эпохи – одно дело, когда постсекулярность приводит к Христианству и совсем другое, когда к язычеству. И когда представители современной политической элиты, а иногда и просто обычные люди, воспитанные на ценностях классического Модерна, открывают для себя современное Православие, то они далеко не всегда понимают, где здесь в нем, собственно, само Православие, а где – языческие суеверия, выданные за какую-то особую “православную эзотерику” .

Структуралисты доказали, что в мире архаических народов были свои порядки и смыслы, но они не могли или не хотели дать ясный ответ на вопрос, насколько правильны эти порядки и смыслы. Приняв за основу систему категорий, наиболее адекватную для описания языческого мира, они тем самым возвели язычество в норматив “сакральности” и “религиозности” как таковой. Языческий миф описывает вневременной сюжет, в котором участвуют не конкретные личности, а безличные архетипы, и он не имеет четкой моральной оценки. Сюжеты христианской религии разворачиваются в реальной линейной истории, их участниками являются конкретные исторические личности и они всегда имеют конкретную моральную оценку. Любая попытка описать христианские сюжеты как “мифологические структуры” может быть очень интересной, но она всегда будет неадекватной самому христианству. Сам Леви-Стросс считал, что познание Истории невозможно, поскольку она не имеет структуры, ибо структура – это единственный уровень реальности, на котором можно прояснить смысл целого. Но в таком случае его структуралистские методы в принципе неприменимы к изучению христианской “мифологии”. Следовательно, открывая и оправдывая культуру исчезающих народностей Южной Америки, Леви-Стросс способствовал легитимации архаического языческого мировоззрения с его имперсонализмом и иррационализмом, прямо отвечающей постмодернистской моде на экзотику примитивных культур.

Кризис русской философии

На сегодняшний день под “философией” в нашей стране иногда понимают любое рассуждение на темы, чуть выше бытовых проблем. Философия стала восприниматься как серьезная разновидность литературы или публицистики, в соответствии с постструктуралистским различением философии как “серьезного” или литературы как “несерьезного”. Между прочим, надо заметить, что цунами французского постструктурализма в 90-е годы, столкнувшись с розановской традицией русской мысли, окончательно размыло фундамент классической рациональности в России, так что сегодня любой призыв к логичности и ясности выглядит глубоким анахронизмом. Но эту ситуацию так или иначе нужно преодолевать, и есть только один путь этого преодоления – это последовательное развитие профессиональной и, прямо скажем, институциональной философии, то есть развитие Института философии и Факультета философии в широком смысле этих понятий, развитие системы научно-философских исследований и систематического преподавания философии. Слово “система” здесь имеет ключевое значение, это первый пункт выхода из этого кризиса: необходимо развитие философии как систематической дисциплины, как целой системы дисциплин, и жесткая маргинализация любой популярной эссеистики под видом философских рассуждений.

Иной либерализм

России следует не столько опасаться "либерального реванша", сколько надеяться на появление в спектре российских идеологий либерализма, адекватного именно российской социальной среде, именно той задаче технологического рывка, которую она ставит перед собой, а не реалиям американской глубинки и не временам колониального господства европейских держав.России сегодня нужен республиканский, или, что по существу то же, социальный, либерализм, в котором право индивида будет соотнесено с его участием в гражданском сообществе, с его способностью быть гражданином. В котором программа освобождения личности будет дополнена масштабным государственным проектом социальной урбанизации и технологического обновления страны, строительства нового городского общества, соответствующего реалиям поздней индустриальной эпохи. Подобная программа предполагает наличие партнерства между человеком и государством. Однако это партнерство мыслимо только при наличии социального контракта, в котором были бы закреплены все права и обязанности сторон.

Открытие митрополита Филиппа

В издательстве “Молодая гвардия”, в легендарной серии ЖЗЛ вышла книга историка и писателя Дмитрия Володихина “Митрополит Филипп” о выдающимся церковном подвижнике XVI века, имя которого до сих пор остается даже для многих православных людей практически неизвестным. Автор точно замечает, что фигура святого Филиппа до сих пор если и вспоминается, то только в связи и в тени Ивана IV Грозного, неблаговидные деяния коего он открыто осуждал, почему и поплатился не только церковной властью, но и жизнью. Но автор освобождает образ святого Филиппа от этой жесткой зависимости – мы подробно узнаем о его жизни до митрополитства, о его иночестве и игуменстве, о его ключевой роли в истории возвышения Соловков. В жизни святого автор видит особую притчу, как бы рассказанную нам Самим Господом о том, как должен жить человек, считающий себя христианином: “Вот и притча: надобно противостоять своим страстям, не поддаваться им. Надо верить и любить, даже если страсти твои уводят тебя совсем в иную сторону. Надо иметь силу отвечать жизни нет, когда она хочет оторвать тебя от истины. Двое возглавляли русский народ, двое подверглись испытанию, один из них устоял, а другой оказался слаб и потому пал”.