Это страшное слово “миссионерство”

До сих пор я практически ничего не писал о миссионерстве как таковом, это не совсем моя тема и сам я себя миссионером не считаю, потому что объект моей миссии в количественном отношении крайне ограничен. Ни православная политика, ни православная культура в целом без миссионерства невозможны, а сама по себе церковная миссия - это очень тяжелый, кропотливый, и, как правило, весьма неблагодарный труд, требующий особых моральных, интеллектуальных и психических сил. Но поскольку дискуссии, а точнее говоря, скандалы на эту тему в интернете достигли какого-то "запредела", лично мне совершенно непонятного, то придется сказать и свое мнение.

Прежде всего, я совершенно не понимаю как возможна дискуссия между сторонниками миссии и ее противниками, поскольку я не представляю себе ни одного, минимально вменяемого христианина, который был бы “против миссии”. Христианство – это вселенская, универсальная, наступательная и “навязчивая” по определению религия, иначе бы христиане не составляли формальное большинство по сравнению с представителями других религий. При этом, мы должны отдавать себе отчет в том, что это “большинство” обеспечено агрессивно-миссионерской политикой католиков и протестантов, а не православных, которые по ряду исторических причин к миссии относились весьма несознательно. Главная причина – излишняя надежда на государство (как в Византии, так и в России), которое якобы само все сделает. Именно поэтому все наши “миссионерские скандалы” обусловлены, прежде всего, тем, что для исторической православной традиции миссионерство кажется непривычным новшеством, ассоциирующимся с “западным подходом”. Ну что же, Русская Церковь последние восемнадцать лет абсолютно свободна и мы теперь неизбежно будем переоткрывать для себя Православие как таковое, а не то, что мы хотим или не хотим в нем видеть. Для России и русского народа сегодня вопрос массового миссионерства – это также вопрос исторической жизни и смерти, о чем наша власть в последнее время, по всей видимости, догадывается. Вы можете как угодно относиться к Православию, но у России нет иной культурной и идеологической платформы для выживания и развития. Поэтому прежние стереотипы о том, что “православной традиции миссия не свойственна”, придется преодолевать.

Но есть еще одна, чисто субъективная причина недопонимания задач православной миссии. Дело в том, что для большинства современных прихожан-“интеллектуалов”, особенно открывших для себя Церковь в период ее раннего возрождения (конец 80-х – начала 90-х гг.), Православие представляется весьма личным, “интимным”, “эзотерическим”, “элитарным” знанием, которое нужно оградить от внешнего мира максимальными преградами, подобными химерам собора Notre Dame, которых в нашем случае удачно играют известные старушки-мракобески у дверей любого храма. Приходя в Церковь, эти люди уходят “от мира”, “из мира”, и им психологически совершенно непонятно, зачем вдруг совершать обратное движение и нести саму Церковь в мир. Поэтому эти люди приходят не во Вселенскую Церковь, а именно в какой-то отдельный, “свой” приход, к “своему” батюшке, образуя, своего рода, high church, которым они очень довольны и только его считают наиболее “истинным”. Причем, это high church может быть каким угодно – от либерально-экуменического (типа прихода о.Владимира Лапшина) до опрично-староверческого (типа прихода о.Кирилла Сахарова). Поэтому идея открытой, универсальной, наступающей на весь мир Церкви непонятна ни тем, ни другим. Поэтому против линии Патриарха Кирилла, когда он еще был митрополитом, открыто и подспудно выступают как те, так и другие. Их убежденность в правоте собственной “эзотеричности” и “элитарности” настолько высока, что никакие ссылки на заповеди Самого Господа о необходимости миссии (Мф 28:19-20; Ин 9:1-6) для них не авторитетны. И когда они видят как Патриарх проповедует по Первому каналу, как какой-нибудь священник выступает на молодежном концерте, как на окраине города строится очередной храм внушительного размера, то у них возникает иллюзия, что что-то их “личное”, “интимное” высовывают на показ и навязывают как нечто общедоступное. На самом деле в этой ситуации они волнуются вовсе не “за Церковь”, а за себя, потому что таким образом разрушается их внутренний мир, их ощущение собственной значимости. Раньше Церковь была тайной, в посещении храма было что-то неожиданное, экстравагантное, “романтичное”, в этом был, своего рода, вызов “совковому” или “демократическому быдлу”. Теперь же “ходить в храм” можно также свободно и естественно, как в магазин, знанием Библии и Святых Отцов уже особенно не похвалишься, Духовные Академии работают как обычные вузы, выпуская каждый год новое поколение священников и богословов. В итоге у наших “миссиофобов” остается два выхода – либо уйти из “этой РПЦ МП” в какую-нибудь “истинно-православную” секту (от “суздальцев” до “диомидовцев”), либо остаться в Церкви на правах той самой high church, свысока поглядывая на “вновь прибывших”.

Надо заметить, что само явление high church (разумеется, в метафорическом, а не юридическом смысле) в крупной Церкви практически неизбежно и относиться к нему нужно вполне спокойно. Подобное тянется к подобному и поэтому в Церкви всегда будут какие-то “свои” приходы и кружки, образованные по самым разным признакам. Главное, чтобы они не перерастали в, своего рода, секты и ереси, свободно существующие по недосмотру церковных властей. Например, если какой-нибудь священник говорит о “никонианской ереси”, а другой священник говорит о том, что у “католиков нет догматических заблуждений”, то мы фактически имеем дело с “раскольниками в законе”. Между прочим, такие “раскольники” вполне заинтересованы в распространении своих учений, и в этом вопросе они могут оказаться самыми настоящими миссионерами. Только это уже не миссия Православия, а миссия их собственного понимания Православия, а “окультуривание” прихожан в христианскую культуру превращается у них в “осубкультуривание” в свое собственное понимание этой культуры.

Поскольку сознательные и бессознательные “миссиофобы” не могут позволить себе выступать против миссии как таковой, то они часто выступают против определенных миссионерских методов, которые им кажутся неправильными. На вопрос о том, чем же эти методы “неправильны”, вы очень редко получите внятный и убедительный ответ. Как правило, всё сводится к тому, что эти новые методы “несвойственны православной традиции”, как будто мы знаем какие-то методы миссии, которые непременно свойственны именно нашей традиции. Но, во-первых, массовая миссия в современном космополитическом мире предполагает только те методы, которые наиболее адекватны ему, и они наверняка будут отличаться от “миссионерских методов” в средневековой русской деревне. Задача миссии – приводить людей в Православную Церковь, а не соответствовать какой-то “традиции”. А во-вторых, под требованиями “соответствовать православной традиции” скрывается иная, гораздо более убедительная мотивация – это неприятие той неизбежной пошлости, которая может сопровождать любое действие, рассчитанное на массовое восприятие. Да, упрощение эстетических критериев миссии возрастает при ее масштабах, это естественно и неизбежно. Поэтому нашим “миссиофобам” от high church вместо того, чтобы приводить надуманные контраргументы, достаточно просто честно признаться в том, что они не могут совместить духовный опыт своего личного прихода в Церковь с тем упрощением миссии, которое высмеивалось еще в известном фильме Кевина Смита “Догма”, и больше ничего. Но как бы ни смеяться над этим упрощением, оно неизбежно. Истина существует не только для тех, кто любит Тарковского, но и для тех, кто любит Гайдая. Да, в конечном счете воцерковление – это “вокультуривание” человека в сложнейшую и рафинированную культуру Церкви, но мы должны точно осознавать этапы этого процесса. Чтобы крестить варвара, нужно было говорить на языке варвара, а если бы с ним говорили только на древнегреческом, это Крещение бы просто не состоялось. Поэтому раздражительная реакция наших “миссиофобов” в отношении методов массовой миссии носит совершенно интеллигентский и только интеллигентский характер с его ницшеанским пафосом “я ненавижу пошлость больше, чем зло!” Накладываясь на историческую инерцию нашей церковной субкультуры с ее непониманием задач массовой миссии, этот интеллигентский пафос обретает весьма убедительную силу, и преодолеть его кажется весьма сложным.

Однако я бы хотел не то, что “успокоить” наших миссиофобов, но скорее задать им один вопрос – а кого конкретно они имеют в виду, когда говорят об “угрозе миссионерии”? В России проживает 142 миллиона человек, из низ большинство крещены в Православной Церкви и идентифицируют себя с Православием. Сколько мы на этом фоне знаем активных миссионеров? Сам Патриарх Кирилл, игумен Сергий (Рыбко), игумен Мельхиседек (Артюхин), отец Даниил Сысоев, диакон Андрей Кураев… Дальше приходится напрягать память. Так неужели все эти, столь разные люди составляют тот самый “миссионерский фронт”, об угрозе которого говорят “миссиофобы”? Ведь по их рассуждениям получается, что в нашей Церкви есть целое “движение” миссионеров, игнорирующих какие-то наши местные обычаи и навязывающие ей методы массовой миссии? В своих интернет-блогах эти люди почти каждый день пишут об этой “угрозе”, а на деле выясняется, что речь идет о пяти-шести клириках, которым чаще приходится оправдываются за свою активность, чем выступать на тех же рок-концертах. В действительности же, вместо “широкого миссионерского движения” мы имеем огромную массу мирян и клириков, которым еще нужно очень долго доказывать, что призывы Самого Христа к проповеди всей твари (Мк 16:15) – это вообще нечто важное и необходимое. В действительности же, среднестатистический прихожанин вообще не знает большинство этих имен и если имеет какие-то проблемы в Церкви, то только с “ревнителями”, пока все наши приходы только соревнуются в благочестивом консерватизме, дабы “никто ничего не подумал” про них плохого.

Наши “миссиофобы” понимают неубедительность своей риторики и поэтому приплюсовывают к ней совершенно надуманный аргумент о том, что все эти немногочисленные миссионеры, оказывается, еще и “обновленцы”, и “экуменисты”. Происхождение этого аргумента понятно: коль скоро активная массовая миссия не была свойственная нашей субкультуре, то сам факт ее уже свидетельствует об “обновленчестве” и “экуменизме”. В чем же конкретно заключается это “обновленчество” и “экуменизм”, выяснить у этих обвинителей совершенно невозможно. Разве кто-то из перечисленных имен, настойчиво призывает к каким-то каноническим реформам? Нет. Разве кто-то из них отрицает принципиальный догматический конфликт Православия и католицизма? Нет. Соответственно, речь идет не о каком-то богословском конфликте, а том, что некоторые люди очень плохо понимают основы своей Веры и выдают за эти основы собственные филии и фобии.

Май 2009 г.