katehon@mail.ru

АРХИВ






Константин Великий
(М., Вече, 2011)



Альманах
"Северный Катехон"II


Энциклопедия
"Россия: Православие"

Философская карта Арбата. Дом Лосева

















 

Аркадий Малер



Рукава гоголевской шинели



Николай Васильевич Гоголь – один из самых неизвестных писателей земли русской. Разумеется, на Западе о нем знают еще меньше, чем в России, и хотя практически все его произведения экранизированы, для них он скорее интересен как “загадочная русская душа”, повествующая о мире таких же душ. Достоевский, Тургенев, Толстой, Чехов – давно имеют для всего мира космополитическое значение, их сюжеты свободно перекладываются на иной национальный колорит, но не то с Гоголем, сюжеты и образы которого вне русского контекста непредставимы. Например, Петербург у Достоевского – это фон, фон очень важный, усиливающий и, во многом, объясняющий сам сюжет, но у Гоголя Петербург – это персонаж, причем, главный. Погружая иностранца в мир Гоголя, мы автоматически погружаем его в Россию, в русскую историю “изнутри”, а не “снаружи”. Тем более было мое приятное удивление, когда однажды знойным летом, на окраине душного американского города Мемфиса, в захолустной лавке, среди дешевой беллетристики я вдруг увидел карманную книжку “Вечера на хуторе близ Диканьки”. Ощущение порядком сильнее, чем вдруг услышать там русскую речь. Но можем ли мы сегодня ответственно сказать, что эта или любая другая книга Гоголя наверняка стоит на полке в любой российской квартире? Хотя бы для приличия? Николай Гоголь, действительно, один из самых неизвестных русских писателей, и нам только предстоит открыть его, практически заново.

Трагедия посмертной судьбы гоголевского наследия в России состоит в том, что сам Гоголь относится к тем немногим демиургам культурного пространства, которые волей или неволей сотворили эту Россию. По меньшей мере, заложили начала национального самосознания рефлексирующего класса нового, городского, журналистско-разночинного российского общества, которое родилось на глазах у Гоголя, при его прямом участии, и существует до сих пор со всеми его плюсами и минусами. Но поскольку требования самого творца к этому обществу были безмерно высоки, он оказался ему глубоко неадекватен, так что никто не знал, что с ним дальше делать и куда пристроить его текст, его гроб, его памятник, и тому подобное. Либерально-левацкая, а затем и советская пропаганда превратила его образ в самое невозможное для него состояние – веселого социального сатирика, обличающего “очевидные всем” пороки царского режима. И хотя невозможность этого образа была ясна всем его заказчикам, для новых поколений советских и даже пост-советских людей стереотип сработал. В конце концов, для того, чтобы осмыслять подобные вопросы, нужно, как минимум, читать Гоголя, а эта “опасность” не очень высока. К 200-летию “великого русского писателя” в России так и не издано полного собрания сочинений с хорошим оформлением и академическими комментариями. А если бы не школьная программа – последнее, что и еще напоминает молодым людям о существовании мировой культуры, то эта “опасность” просто сошла бы на нет. Нежелание читать Гоголя, по-настоящему открыть для себя этого человека во всем его объеме, превращает миф о Гоголе в набор несвязанных фрагментов памяти об этом имени, не желающих воссоединиться в едино целое. Всё, что связано с этим именем, остается невнятным, непонятным, незавершенным. Собрание сочинений не издано; Крест на могиле не поставили; Музей Гоголя в Москве, наконец, вроде бы открыт, но ведущие гоголеведы почему-то не рады и на открытии выше замминистра культуры никого не было. То, что гениальный Норштейн за двадцать лет не создал свою “Шинель”, об этом даже спрашивать как-то неудобно, но уж на этом уровне государство точно могло бы помочь – хотя бы для того, чтобы сам режиссер не мог сослаться на нехватку средств.

Однако продолжать держать Гоголя только лишь за ехидного социального сатирика уже невозможно – советской власти давно уже нет, а либеральная держится на одной ноге. Разоблачать несправедливость царского режима сегодня не актуального даже для коммунистов, а для либералов Гоголь в принципе неадекватен. Мы можем как угодно относиться к “буржуазно-капиталистической модели развития”, но что можно представить себе более антибуржуазного и антикапиталистического, чем “Мертвые души”? Вся так называемая “революционная” литература на фоне этой книги просто тупая агитация, и не более того. “Мертвые души” похоронили капитализм в России еще до того, как он успел появиться, и последующие русские классики только утвердились в этой традиции. Так что идеологически использовать Гоголя русским либералам невозможно, зато есть законы рынка, использующие всё и вся без всякой идеологии. Теперь появилась новая возможность “обезопасить” Гоголя, добавив к его социальному ехидству всевозможную чертовщину и бытовую мистику, которая всегда имеет успех у платежеспособной публики. Из веселого обличителя нравов Гоголь превращается сегодня в такого же веселого визионера и поставщика черной фантастики, успешно конвертируемой в экшн и комикс, хоть про ночные кошмары украинской деревни, хоть про “ужасы нашего городка” на Ниве. Это вполне естественно и абсолютно предсказуемо. На тему “мистика у Гоголя” сегодня на телевизионных ток-шоу спорят местные “колдуны” и писатели-фантасты, “ясновидящие” и психоаналитики, придумывая новые значения того же, ожившего носа майора Ковалева.

Кстати, о носе. Интересная деталь, дабы открывать тему Гоголя от частного к общему. Вопреки расхожему представлению, нос Гоголя был совсем не столь клювоподобен, как мы привыкли видеть на картинках. Если мы посмотрим на уникальную светопись (1945, Рим), сделанную при его жизни, и на его посмертную маску, то мы даже не узнаем Гоголя – насколько его нос далек от его “канонического” образа. А детали для Гоголя – это персонажи его сюжетов, чем он, между прочим, во многом выбивается из традиции большой русской прозы, стоя у ее истоков. В этом состоит глубинное противоречие его творческого бытия, во многом оправдывающее “фрагментарное” отношение к его личности. Гоголь всегда двоится – есть Гоголь украинский и Гоголь петербургский, Гоголь веселый и Гоголь грустный, Гоголь ранний, сжигающий свой дебют “Ганса Кюхельгартена” за то, что он не достаточно совершенен в эстетическом отношении, и Гоголь поздний, сжигающий второй том “Мертвых душ” за то, что эстетическое творчество вообще бессмысленно. Эта двойственность преследовала его и после смерти – он похоронен в Даниловском монастыре, но потом перезахоронен в Новодевичьем; в столетие его рождения поставили памятник “сидящего” Гоголя скульптора Андреева, но в столетие его смерти этот памятник убрали во двор его дома, и заменили “стоящим” Гоголем скульптура Томского. Эту двойственность очень точно изобразил режиссер Михаил Швейцер в своем потрясающем фильме “Мертвые души”, где сам Гоголь в на редкость удачном исполнении Александра Трофимова появляется то в черном, то в белом одеянии, и ведет диалог с самим собой.

Эта двойственность не случайна. Если мы не хотим отделываться общими словами о том, что Гоголь был одним из основателей Великой Русской Литературы, мы должны очень точно ответь себе на вопрос – что конкретно он основал? До Гоголя уже был Пушкин, его кумир, идеал, ориентир, не только признавший его, но и подаривший ему сюжет его главных произведений, “Мертвых душ” и “Ревизора”. Однако между Пушкиным и Гоголем проходит фундаментальный зазор, определивший специфику русской литературы в дальнейшем. Пушкин не только “богаче” и “шире” Гоголя как литератор, он также может быть назван основателем классической русской прозы, но все-таки эта проза пошла несколько иным путем. Пушкин – выпускник первого призыва Царско-сельского лицея, дворянин, дворянин во всем, блистательный денди, скорее соответствующий эпохи Александра I . Пушкин – гармоничен и здоров, он открывает и закрывает глубокие темы, но не становится их жертвой: кто-то назовет это ограниченностью, а кто-то духовной гигиеной. Пушкин не может быть проводником безумия, он всегда остается проводником изящных форм. Гоголь – дисгармоничен и нездоров, он бросается навстречу экзистенциальному ужасу бытия, пропускает его через себя, становится его жертвой и проводником. Пушкин был необходим русской литературе, чтобы открыть ей большие темы и стили Новой Европы, Гоголь был необходим русской литературе, чтобы определить свое собственное лицо в этом новоевропейском мире. Начиная с естественного для его времени и душевного склада подражания немецким романтикам, Гоголь один из первых начинает русский реализм, для которого правда бытия важнее правил хорошего тона. Гоголь тоже дворянин, но на его стилистику это уже мало влияет, он скорее аскет, целиком соответствующий эпохи Николая I . Преимущество Гоголя перед Пушкиным заключается только в том, что, исключительно с точки зрения чисто философских задач, и шире – потребностей рефлексирующего класса, его медленное и подробное вглядывание в экзистенциальные бездны несравнимо предпочтительнее снисходительного аристократического взгляда. Вместе с тем, это внимательное вглядывание, без которого уже невозможно представить большую русскую литературу, имело и свои издержки, о которых приходится говорить сегодня.

Взгляд Пушкина, при всей его “александрийской” ограниченности, был исполнен духовной трезвости, он знал зло, но он не нагнетал его. Взгляд, а точнее, дотошное вглядывание Гоголя, требовал полного разоблачения зла, полного описания его здесь и сейчас, что само по себе было симптомом того беспредельного этического максимализма, который стал главным свойством всей русской культуры на два века вперед. Не будем сейчас выяснять корни этого максимализма – слишком велика эта тема, но в отношении русской литературы именно Гоголь, и именно в отличие от Пушкина, был его законодателем. Именно Гоголь возвысил русскую литературу на уровень такого экзистенциального пафоса, с которого она стала подменять собою религию, а писатели пророков. Хорошо это или плохо? Это очень хорошо в той степени, в которой делает литературу проводником абсолютных ценностей, и это очень плохо, если вместе с тем теряется необходимая духовная трезвость и кроме осуждения человеческого бытия ничего ему не дает. Гоголь слишком глубоко вглядывался в бездну человеческого порока и в итоге часто видел случайные детали – части тела, вещи, осколки целого, но не видел самого человеческого лица. Уже Розанов заметил, что портрет у Гоголя всегда статичен. Его персонажи не совсем реальны, это “архетипы”, “маски”, которые неспособны к развитию. Именно поэтому, в частности, у него не очень получался второй том “Мертвых душ”, потому что его герои, включая самого “подлеца”, уже непредставимы в новом состоянии. В этом плане Гоголь еще был романтиком, а вот окончательный шаг в сторону реализма, сохраняя при этом гоголевский максимализм, сделает Достоевский. Не случайно он сказал “все мы вышли из гоголевской шинели”.

Отсюда вполне законное замечание Солженицына не только к Гоголю, но и ко всей “критической” русской литературе – не перегнула ли она в разоблачении российских реалий? Задумаемся, если “англичанин” видит какой-то непорядок в каком-то английском городе, он будет “чинить” именно этот непорядок, а не делать далеко идущих выводов о безнравственности всех жителей этого города. Если весь город N может состоять из одних “мертвых душ”, то кто же тогда поддерживает его существование? Если все русские чиновники, офицеры и предприниматели (помните, с каким уничижением звучит это определение Чичикова?) такие уроды, то как тогда вообще могло возникнуть такое огромное государство и достичь немалых успехов в самых разных областях? Можно ли найти связь между этим неумеренным “самоедством” русских классиков XIX века и моральным оправданием революций и переворотов в ХХ веке? Это не праздный вопрос. Такие, совершенно полярные исследователи русской словесности, как отец Георгий Флоровский и Владимир Набоков, вместе с тем прямые жертвы русской революции, вообще писали, что Гоголь не знал реальной России и больше выдумывал как ее пороки, так и утопию ее будущего изменения. Но, конечно же, сам Гоголь не мог не думать на эту тему и, в конце концов, поскольку его критика носила совсем не левый и не либеральный, а сугубо консервативный и христианский характер, его никак нельзя заподозрить хоть в какой бы-то ни было, малейшей оппозиции и деструкции. Это Пушкин мог позволить себе “вольности дворянские”, это Достоевский потом окажется среди петрашевцев и дойдет до эшафота. Гоголь – совсем не таков, более того, если называть вещи своими именами, его критический максимализм с самого начала носил все более “правый”, консервативный и декларативно православный смысл.

Тот изощренный, тончайший, разнообразный и непредсказуемый стиль, который и позволил Гоголю стать “настоящим” писателем и за которого так любят его многие, даже самые поверхностные эстеты, для самого автора вовсе не был основным делом жизни. Более того, восприняв романтическую философию оппозиции благого и прекрасного (немыслимую для прежнего классицизма), и при этом сильно подкрепленную христианскими рассуждениями (в значительной степени католическими), Гоголь, по словам о.Василия Зеньковского “впервые в истории русской мысли подходит к вопросу об эстетическом аморализме”. Впервые или не впервые, но, во всяком случае, поставил этот вопрос ребром, сделал его магистральным для всей русской литературы. Нет ничего кошмарнее для него, чем осознание того факта, что кто-то может любить его прозу только лишь за “стиль”, что кому-то он лишь доставляет “эстетическое удовольствие”. Именно с Гоголя, а не с Пушкина, русская литература становится больше, чем литературой, и, посмеем заметить, именно это качество постфактум делает ее русской. Литература для Гоголя была лишь средством, лишь этапом, подобно тому как первый том “Мертвых душ” должен был быть лишь ступенькой ко второму. Безусловно, он хотел быть в дальнейшем – философом, богословом, идеологом, но для этого его мышление было еще слишком литературным, а психология слишком асоциальна, как и полагается романтику. Посвятивший много страниц, с одной стороны, Малороссии, а с другой Петербургу, обожающий первый Рим и подолгу работающий там, свое конечное пристанище он находит в третьем Риме, в славянофильской столице, Москве, где его максималистские искания доходят до предела. В Москву он буквально паломничает из Рима в 1848 году, через Палестину, Константинополь и Одессу, как будто бы открывая новый, пророческий этап своей жизни.

Чтобы понять Гоголя, нужно открыть Гоголя – читать все его произведения, а не смотреть очередную экранизацию одной, всем известной пьесы или повести. Главными работами Гоголя для него самого были вовсе не поэмы, повести и пьесы, которые, как правило, приносили ему только разочарование, а его публицистика, столь не понятая и не принятая большинством его поклонников. После выхода каждой своей работы Гоголь хотел видеть общество изменившимся – надежда абсолютно юношеская и только лишь подтверждающая его романтизм. Но он уже почти всё написал, а мир вокруг не изменился. Его принимали, но принимали в нем не то, что он хотел, а то, что хотела публика, а зачем быть принятым, но не понятым? И тогда Гоголь идет по пути пророка и аскета, совершенно по-руссоистски отказываясь от искусства, но по совершенно анти-руссоистскими и, вообще, анти-просвещенческим основаниям. Если культура возможна, то она должна быть только православной. Как пишет упомянутый о.Василий Зеньковский: “Гоголь зовет к перестройке всей культуры в духе Православия и является, поистине, пророком православной культуры”. Не в картинных галереях и литературных стилях, а в Православной Церкви “заключена возможность разрешения всех вопросов, которые ныне в такой остроте встали перед всем человечеством”. Открывая для себя его “Выбранные места из переписки с друзьями”, его “Авторскую исповедь”, его “Размышления о Божественной Литургии” и другие не-литературные тексты позднего периода (“позднего” – это значит в районе 40 лет!), мы узнаем настоящего, подлинного Гоголя, каким он был, а не каким его хотел прилизать и пригладить либеральный или советский агитпроп. Его видение идеальной России предполагает тотальную воцерковленность всех ее сословий, самоотреченное служение и службу Господу, государю и стране. Евангельская категоричность, воспринятая не трезвым реалистическим взглядом, к которому уже призывал отец Георгий Флоровский, а наложенная на романтическую утопичность, дает эффект небывалого этико-политического максимализма, которым была пронизана вся русская интеллигенция. Мы можем отрицать этот максимализм, но он действительно определил лицо русской литературы и, шире, всей русской интеллектуальной культуры вообще, включая его критиков. И если Пушкин создал тот язык, на котором мы сегодня говорим, если еще говорим, то Гоголь создал те смыслы, которыми мы сегодня живем, если еще живем.

Статья опубликована на сайте Novchronic.ru





А.Малер

Круг замкнулся


А.Лидов
Византийский
миф и
европейская
идентичность


игумен
Серапион
(Митько)

Предыстория
Катехона

Секция XX Рождественских образовательных чтений "Соотношение науки и веры" 25.01.2012

Встреча с богословом Александром Дворкиным
26.12.2011

Встреча с публицистом Сергеем Худиевым
25.11.2011



Презентация книги
Аркадия Малера 
"Константин Великий"
3.06.2011



Семинар СИНФО
"Почему религии нет места в современных СМИ?"
12.04.2011




Первый пленум
Межсоборного присутствия.
28.01.2011
.



Встреча
с Нелли Мотрошиловой,
зав. Историко-философского отдела ИФ РАН
8.04.2010



Научный семинар экспертной группы «Соотношение
науки и веры» Комиссии Межсоборного присутствия
по вопросам богословия.
ИФ РАН
25.03.2010



Первое заседание Комиссии Межсоборного присутствия по вопросам богословия. ОВЦС. 24.02.2010



Первое пленарное заседание Синодальной Библейско-богословской комиссии в новом составе. ОВЦС.
8.12.2009



Встреча
с Алексеем Козыревым, историком русской философии, зам.декана философского факульета МГУ
19.06.2009



Встреча
с Модестом Колеровым, историком русской философии, редактором информагенства Regnum
30.05.2008



Встреча
с Петром Резвых, историком немецкой классической философии, доцентом Кафедры истории философии РУДН
28.03.2008




Встреча с Азой
Алибековной
Тахо-Годи.
Ноябрь 2007



Встреча
с Алексеем Лидовым,
византологом,
главой Центра восточно-христианской культуры.
29.06.2007



Встреча Клуба "Катехон"
с иерархами РПЦЗ, посвященная воссоединению Русской Церкви.
18.05.2007