В последние несколько столетий мощным стимулом к осуществлению реформ в большинстве человеческих общества, стало стремление к модернизации, то есть соответствию современности. Разумеется, любое человеческое общество во все времена стремится к той или иной степени обновления и соответствия сегодняшнему дню, это так же естественно, как биологические законы, как обновление природы весной. Люди стремятся к выдвижению новых сил, к тому, чтобы иметь самые современные технические средства, если они достаточно эффективны. При этом, обычно ритм обновления подчинен традиции, общество усваивает не больше новшеств, чем способно “переварить” без разрушения общественных связей.
Однако модернизация в строгом социологическом значении этого термина, — это вполне определенный путь к обновлению – перенимание идей, установлений и технологий у Западной Европы и США эпохи Нового времени. Самуэль Эйзенштадт определяет модернизацию как “процесс изменения в направлении тех типов социальности, экономической и политической систем, которые развивались в Западной Европе и Северной Америке с XVII по ХХ век и затем распространились на другие европейские страны, а в XIX и XX веках на южноамериканский, азиатский и африканский континенты”. Такая жесткая временная и пространственная привязка модернизации у израильского социолога не случайна. В своих работах Эйзенштадт показал, что стремление западных “теорий модернизации”, разработанных в 1950-е годы, представить её как абстрактный всемирно-исторический процесс не более, а в чем-то и менее самостоятельны, чем попытки марксистов убедить всех в теории «формаций»: рабовладение-феодализм-капитализм-коммунизм… Модернизация — это процесс усвоения незападными обществами западных технологий и содержания западной “центральной зоны” общества вопреки собственным традициям, сопровождаемое частичным или полным разрушением этих традиций. Многие западные социологи, в том числе и упомянутый уже Эйзенштадт с такой постановкой вопроса не согласились бы. Поскольку в последнее время западными социологами было доказано, что успешность модернизации в незападных обществах напрямую связана с их способностью найти в своей традиции ценности и установления аналогичные западным, умением сочетать модернизацию с собственной традицией. Там, где ресурсов традиции не хватает, где она, как в большинстве обществ Африки, оказалась недостаточно богата и сложна, чтобы интегрировать в себя западные ценности без разрушения общества, там приходится говорить о «провалившейся модернизации». То есть модернизации, которая привела к распаду прежнего общества при невозможности создать на его обломках новое.
Но именно феномен провалившихся модернизаций свидетельствует о том, что там, где модернизация прошла относительно успешно, она не была «догоняющей модернизацией», то есть копированием западного опыта.

Так, исключительно устойчивым к западному влиянию обществом оказалась Япония. Столкнувшись в 1850-60-е годы с угрозой колонизации, японцы за несколько десятилетий трансформировали свое общество на базе традиционных ценностей, в которое были интегрированы западные технологии. В ходе “реставрации Мейдзи”, политического переворота в Японии, начавшего её мощное вхождение в число лидирующих стран мира, реальная власть была возвращена номинальному суверену, - микадо, бывшего предметом культа и обожания для всех японцев. Самурайское сословие было трансформировано в офицерство мощных вооруженных сил и еще более мощного флота. Девизом этого процесса стало слово иссин — реставрация, возвращение к прошлому. Японцы понимали дело так, что и полновластие императора, и использование всевозможных западных изобретений, - это их старое доброе прошлое, от которого пришлось отказаться, когда фактические правители государства сёгуны Токугава резко ограничили контакты страны с внешним миром. Под флагом реставрации японское общество приобрело внешне полную видимость западного, однако его “центральная зона” (в терминологии Эдварда Шилза) не была затронута вовсе, — усваивая новые обычаи, японец выполнял свой долг. Не была задета и система человеческих связей, и структура бытовых обычаев.

Значительно более драматичным был перелом в японском обществе после Второй Мировой Войны, когда военное поражение привело по требованию победителей к разоружению армии, к официальному отречению императора от своего божественного происхождения. Однако, как отметила американский антрополог Рут Бенедикт, автор работы о японском характере «Хризантема и меч», и такие драматические изменения были восприняты японцами легко. В культурной модели каждого японца заложен резкий перелом в поведении и внешних условиях между 7 и 10  годами. До этого возраста маленькому японцу позволено почти всё, после – на него наложены строжайшие ограничения, связанные с необходимостью хранить честь своего имени. Поэтому японцы оказались способны к драматическим поворотам, сохраняя главную цель – хранить честь имени. Они признали, что их прежний путь достижения процветания для страны – милитаризм, оказался ошибочным и перешли на новый – строительство передовой экономики.

Однако японские корпорации, ставшие локомотивами экономики, были совершенно непохожи на западные. Даже по своему составу они сперва комплектовались из самурайских кланов, а психология экономической конкуренции была продолжением прежней клановой борьбы. От работников корпорации требовалось беспрекословное послушание старшим, верность принявшему их “клану”. Мысль о том, что работник может перейти к конкурентам, да еще и из-за незначительного преимущества в условиях, была для японцев попросту невозможной. Отложив меч, самураи взялись за счеты и бухгалтерские книги, заменив их вскоре калькуляторами и компьютерами. Мощь и сплоченность японских корпораций произвела на Западе такое впечатление, что там началась волна “ориентализации”, попытки пересадить японские принципы на западную почву. Важной чертой американского корпоративного управления стал “тимбилдинг”, то есть попытки добиться сплоченности работников компании. Однако достигнутые западными компаниями результаты не слишком впечатляют. В лучшем случае, их работники готовы лучезарно улыбаться и скандировать: “наша компания лучшая в мире, я всегда покупаю только её продукцию”. Однако в основе этой демонстративной солидарности лежит не верность корпорации, а стремление нравиться начальству и добиваться своего персонального успеха, остающегося для западного общества единственной значимой целью. Если японец уверен, что по достижении определенного уровня заслуг перед корпорацией он всегда будет ею защищен, поддержан и не будет забыт в старости, то западный работник столь же твердо уверен, что стоит ему сплоховать, как жизнь и карьера пойдут прахом. Общество, которое в конечном счете построили японцы – бесконечно далеко от западного. До какого-то момента удивлявшиеся и даже восхищавшиеся его экзотикой, европейцы начали постепенно приходить в ужас от совершенно чуждой им логики этого мира. Блестящий пример этого ужаса – автобиографический роман бельгийской писательницы Амели Нотомб «Ступор и оцепенение» (русский перевод названия «Страх и трепет» использует символы христианской культуры, что явно противоречит смыслу романа). Героиня романа, любящая Японию эстетской любовью европейца, устраивается на работу в вымышленную корпорацию «Юмимото», где она “подчиняется всем, а ей не подчиняется никто”. Из чисто западного энтузиазма она совершает поступки, которые нарушают корпоративные правила, запутывают отношения в компании и ведут сослуживцев к “потере лица”. В итоге героиню ссылают мыть стекла и чистить туалеты – заурядная воспитательная мера для японца, воспринимаемая ею как чудовищная несправедливость. При этом героиня отважно “борется с обстоятельствами”, хотя от нее ожидается прямо противоположное – признание, что её прежний путь был ошибочным и исправление… Фильм по роману Нотомб был тепло принят в Японии на фестивалях, но приобрести его никто из японских прокатчиков не решился…

Пример Японии, часто приводимый для доказательства возможности успешной модернизации доказывает обратное, – если это и успех, то не в модернизации, не в принятии западных ценностей Нового времени, а в адаптации своего общества к условиям, которые Запад создал во всем мире. Чтобы не быть завоеванными, японцы сперва мимикрировали под европейцев, но попытались создать свою колониальную империю силой оружия. Затем, когда эта попытка провалилась, мимикрировали под американцев, но попытались создать свою экономическую империю. Если в мире появится новая сила, требующая от Японии адаптации, то её общество преобразится снова, но… останется самим собой.

История знала одну единственную успешную “модернизацию” – это превращение западного общества в само себя. Эта трансформация, сопровождаемая грандиозным культурным переворотом и революциями, тоже не была безболезненной, но поскольку это было преобразование Западной Европой своих собственных ценностей, переоснование, оно и было успешным. США вообще основали себя “с нуля”, уже родились как “общество Модерна”. Все другие общества мира должны были так или иначе ответить на брошенный вызов, поскольку Запад превратился в военную и экономическую угрозы их существованию. Колониальная экспансия европейцев и экономический “неоколониализм” США, в условиях тотального военно-технического превосходства вынудили все незападные общества меняться под давлением извне. Смысл этих изменений в том, чтобы общества так или иначе возвратили себе утраченную внешнюю автономию. По характеру «ответа» можно выделить следующие типы модернизационных изменений:

1) Догоняющая (или симбиотическая) модернизация — попытка встроиться в западный миропорядок, приняв его правила игры и декорировав хотя бы внешний фасад своего общества западными символами, ценностями и институтами. Этот тип ответа рассматривается самим Западом как предпочтительный, а принятие таких институтов как демократия в значительной степени имеет характер “позы подчинения”. Поскольку в основе западного общества, как ориентированного на экономику, лежит мировая капиталистическая система (это определение не надо понимать в узко марксистском смысле – в основе средневекового общества отнюдь не лежала “мировая феодальная система”), постольку “правильным ответом” считается, прежде всего, встраивание в мировой рынок, в глобальную сеть капиталистических связей. Не “западные ценности” создают капиталистическую систему, а напротив – она создает “западные ценности” и она требует той или иной степени их принятия для того, чтобы включить то или иное общество в систему своих рынков. При этом, западный капитализм демонстрирует удивительную способность интегрировать в свой состав экономики обществ, стоящих на любом уровне развития, — и охотников на морского зверя на крайнем севере, и рабовладельческие плантации американского Юга в XIX веке (а ведь во многих колониальных и постколониальных странах рабство сохранялось до недавнего времени или существует и по сей день), и индейские племена, заводящие в резервациях казино, и коммунистов-капиталистов Китая, сочетающих новейший менеджмент с конфуцианской культурой и практикой партсобраний. Для эффективного экономического встраивания в капитализм совсем не обязательно развивать собственную индустрию (более того, появление лишних конкурентов представляется западным обществом нежелательным, как нежелательным и угрожающим представляется там подъем новых индустриальных стран Юго-Восточной Азии и Китая). А требования “принять демократию” чаще всего адресуются США и Евросоюзом к тем обществам, в лояльности которых они не уверены, то есть речь идет именно о принятии позы.

2) Контрмодернизация — подразумевает отказ от тесной интеграции в ойкумену цивилизации-лидера, попытку отстоять свою независимость и выстроить определенную альтернативу. Эта альтернатива включает мобилизацию традиционных механизмов, заимствование “силовых” достижений цивилизации-лидера и попытку создать параллельные военные, экономические и социальные технологии. Другими словами — это не попытка быть “как Запад” или “встроиться в Запад” пусть на вторых-третьих ролях. Это попытка быть действительно независимыми от Запада, прежде всего в военно-техническом отношении, поскольку безопасность обеспечивает и всё остальное. При этом, какая-то часть западных достижений и ценностей принимается как “эффективная”, но, при этом, для них ищется и находится совершенно иное обоснование и место в “центральной зоне” общества. Если догоняющая модернизация предполагает попытку быть как Запад, заменяемую декорированием под Запад, то контрмодернизация предполагает внешнюю непохожесть, даже прямое отрицание Запада, в сочетании с использованием его достижений. Если с чем-то сравнивать, контрмодернизацию – это с попыткой “любителя” состязаться в спорте со спортсменом-профессионалом. Наиболее выпуклым примером контрмодернизации является политика СССР, особенно в эпоху Сталина: декларируемая ненависть к капитализму, стремление добиться экономической автаркии, и, при этом, охотное использование западных технологий и научных достижений. Идеология подобной контрмодернизации ясно была выражена Сталиным в его знаменитой речи 1931 года. Он призывает “догнать развитые страны”, но совсем не потому, что их общественное устройство лучше устройства СССР, а потому, что это единственный способ выстоять в борьбе с ними.

Особенностью контрмодернизации как ответа на вызов Запада была функциональная зависимость от того, кто бросает вызов. “Социалистическая система”, выстроенная в мире вокруг СССР, была, по сути, “антикапиталистической системой”. Не случайно в советской терминологии появился странный термин “страны, выбравшие некапиталистический путь развития”. Реальные претензии СССР на глобальный идеологический суверенитет исчезли очень рано и мировой капитализм сохранял по отношению к  мировому социализму “охватывающий” характер. Постепенно социалистические страны были “функционализированы” в рамках мировой капиталистической системы и по большей частью ею переварены. Не случайно, что новая антикапиталистическая волна, прежде всего в Латинской Америке, поднялась как раз в тех странах, которые были в мировой системе аутсайдерами и антикапитализм для них является путем занять более высокое место в мире и интегрироваться.

3) Антимодернизация — это попытка разойтись с Западом не только системно и по методам, но и по целям. Если контр-модернизация это попытка любителя состязаться с “профи”, то анти-модернизация – это попытка не играть вообще или играть в какую-то совершенно другую игру. Там, где Запад провозглашает главными ценностями успех и эффективность, там антимодернизационные идеологии говорят о необходимости довольствоваться малым, о том, что духовная чистота важнее прибыли и комфорта. В концентрированной формуле эти настроения выразил лидер исламской революции в Иране аятолла Хомейни: “Нам автомобили не нужны. Сядем на ослов и будем духовно чище”. Помимо Ирана реализуется концепция “исламской экономики”, сходных концепций придерживаются, например, лидеры Бирмы, пытающиеся выстроить “буддийский социализм” или режим Северной Кореи, основанный на идеях «чучхе» - “опоры на собственные силы”. Если контрмодернизация – это функционально конфликтная реакция на вызов Запада, то антимодернизация – это, обычно, эскапизм, стремление уклониться от конфликта. По этой причине антимодернизационные настроения всегда находили на Западе некоторую поддержку.

Особенно ясно это показала история Ирана. Западные страны неброско, но вполне ощутимо поддерживали исламское сопротивление политике иранского шаха, поскольку тот поставил задачу превратить страну в региональную сверхдержаву. Среди достижений шаха, которыми тот особенно гордился, было создание автомобильной промышленности. И в этом контексте процитированные выше слова Хомейни об автомобилях приобретают совсем другой,  вполне конкретный смысл, – это не “зелен виноград”, а предложение отказаться от того, что уже было создано.  Впрочем, после смерти Хомейни иранское автомобилестроение начало стремительно возрождаться. Сейчас автомобильное производство составляет 18% совокупного промышленного производства страны в стоимостном отношении, в нем занято 8% трудоспособного населения Ирана. Характерно, что конфликт между США и Ираном начал обостряться именно с того момента, когда на смену ортодоксальному хомейнизму пришла более прагматическая политика, имеющая ярко выраженные контрмодернизационные тенденции. В частности, конфликт вокруг иранской ядерной энергетики – это свидетельство принятой в Тегеране новой установки – быть наравне с Западом в энергетике и вооружениях.

4) Последняя форма ответа на модернизационный вызов Запада — это сверхмодернизация. Это наиболее амбициозный и потому труднореализуемый проект. Его суть – в попытке создать “свою современность” вместо нынешний “современности”, конструируемой Западом. Создать такую систему ценностей, совокупность технологий, военных и организационных возможностей, которая однозначно превосходила бы западные рационализм, технологизм, потребительство и либерализм. Идеологические проекты сверхмодерна выдвигались неоднократно. В том числе и на самом Западе – коммунизм и фашизм. Очевидные черты сверхмодерна имел советский проект, не столько в его конкретной реализации, а сколько в тех социальных проектах и технологических поисках, которые велись в его рамках. Для русской социально-философской и идеологической мысли вообще характерно стремление выработать модель общества, которое не было бы европейским, но, в то же время, не сводилось бы к ретроградному откату назад. Напротив, “мессианизм”, который составляет одну из характерных черт русской общественной мысли, порождал и порождает надежды, что русское общество содержит в себе семена будущего, потенциал к созданию нового социального порядка, превосходящего европейский.

Однако до сих пор западному “Модерну”, мировой капиталистической системе, удавалось функционализировать эти проекты и попытки сделать их частными моментами общей мировой системы.  Когда в рамках классического “Модерна” способность капитализма к функционализации противостоящих ему общественных форм снизилась, возникла концепция “Постмодерна”, предполагающая большее разнообразие, большую гибкость путей и подходов к обществу. Постмодерн признает относительность любых ценностей и социальных форм в условиях “информационного общества”. Теоретики Постмодерна обращают внимание на многообразие, уникальность мира, на необходимость принимать его во всех его проявлениях, а не подстригать под универсальную гребенку западных ценностей. Требования глобализации предполагают способность капиталистического общества охватить любую культуру, подключить к мировой системе любое общество. Поэтому государство, которое поставило бы своей задачей сверхмодернизацию, должно выработать модель такого общества, которое не могло бы превратиться в функцию мировой капиталистической системы даже по формуле постмодерна. Общество сверхмодерна было бы обществом, которое не “охватывалось” бы капитализмом, но охватывало его, подчиняло бы его себе в качестве одного из частных моментов. Однако рассуждать о подобном обществе в рамках темы “модернизации” попросту нелогично. “Сверхмодернизация” уже не была бы “модернизацией” ни в каком смысле, а созданное в результате её общество не имело бы никакого отношения к западному обществу Нового времени.

“Модернизация” Нового времени не представляет, как мы уже отметили во введении, чего-то исключительного в истории. Во все эпохи общество, которое достигло больших успехов в развитии, в частности, – в военном развитии, чем соседи, бросало им модернизационный вызов, вынуждало либо измениться, либо подчиниться. Наиболее впечатляющим примером такой модернизации была “эллинизация”, охватившая тогдашнюю ойкумену (то есть известный грекам мир) на пространстве от Испании и Северной Африки до западной Индии и Средней Азии. Сперва, греки, развивавшие свою собственную традицию, добились культурного, военного и организационного лидерства в ойкумене, что выразилось в разгроме Александром Македонским Персидской империи и создании на ее месте нескольких эллинистических царств. Затем даже страны, которые не были затронуты походами Александра (Понт, Армения, Рим) начали в той или иной мере усваивать эллинистическую культуру, греческий образ жизни и мировоззрение. И здесь мы можем выделить основные типы “ответа” на эллинизацию.

– Симбиотический тип “догоняющей эллинизации” возник везде, где власть перешла непосредственно к грекам, наиболее органичным этот симбиоз был в царстве Птолемеев, в Египте, где греческая и египетская культура существовали параллельно, а кое-где находили точки синтеза. Типичную “контрэллинизацию” осуществили парфяне – иранский народ, частично восстановивший персидское царство. Парфия была совершенно негреческим по духу обществом, хотя культурное влияние греков было несомненно (после гибели в сражении с парфянами Марка Красса парфянский царь показывал приближенным его отрубленную голову, цитируя при этом греческого трагика Еврипида), а в военном отношении парфяне кое в чем даже превосходили и греков и римлян, именно они создали тяжелую кавалерию, ставшую основным родом войск в средневековье.

– “Антиэллинизация” была характерна для древней Иудеи, где восстание Маккавеев было направлено и против господства греков, и против эллинизированной элиты. Движение фарисеев очень многим напоминало сегодняшние фундаменталистские течения.

 – “Сверхэллинизация” происходила двумя разными путями. Римляне, значительно отличавшиеся от греков и по общественным установлениям, и по ценностям, и по манере воевать, создали мировую империю, пришедшую на смену эллинистическим царствам. Pax Romana был значительно более совершенным политическим и культурным объединением, чем мир эллинистический. Но, как писал римский поэт Гораций, “Греция, взятая в плен, победителей диких пленила, в Лаций суровый искусства внеся”. Созданная римлянами культура была, в значительной мере, синтезом с эллинской и её продолжением. Именно римляне придали греко-римской культуре характер “глобальной” для того времени (то есть охватывавшей всю ойкумену) цивилизации.

Противоположным путем сверхэллинизации стало развитие Христианства. Оно не упорядочивало эллинизм, а решительно отвергало его, создавало новые ценности, новую “центральную зону”, новую идею общества, противоречившую эллинистической и, в значительной степени, перекрывавшую её. Сопротивление эллинизированной ойкумены новому общественному и культурному идеалу было весьма значительными. Первые три столетия истории Христианства – это чреда непрерывных гонений. Однако затем Римская Империя принимает Христианство как государственную религию. Если на Западе это уже не спасает Рим от вторжения варваров и новый культурный синтез средневековой Европы строится на соединении христианских и варсварских-германских начал, то на Востоке греко-римо-христианский синтез – византизм, просуществовал более тысячелетия, все время, пока жила Византийская Империя, самая долговечная из когда-либо существовавших империй.  Русский мыслитель Константин Николаевич Леонтьев дает византизму следующую характеристику:

«Византизм в государстве значит — самодержавие. В религии он значит христианство с определенными чертами, отличающими его от западных церквей, от ересей и расколов. В нравственном мире мы знаем, что византийский идеал не имеет того высокого и во многих случаях крайне преувеличенного понятия о земной личности человеческой, которое внесено в историю германской феодализмом; знаем наклонность византийского нравственного идеала к разочарованию во всем земном, в счастье, в устойчивости нашей собственной чистоты, в способности нашей к полному нравственному совершенству здесь, долу. Знаем, что византизм (как и вообще христианство) отвергает всякую надежду на всеобщее благоденствие народов; что он есть сильнейшая антитеза идее всечеловечества в смысле земного всеравенства, земной всесвободы, земного всесовершенства и вседовольства».

Яркую характеристику Леонтьевым византизма нельзя признать совершенной. Он преувеличивает степень пессимизма византийцев, не замечая, что главным в их мировоззрении была идея противостояния христианского культурного мира хаосу и варварству, идея “удерживающего” (“катехона”), то есть цивилизации и политического порядка, которые не дают миру скатиться в беззаконие (“аномию”). Не менее важными для византийцев были идеи исихазма, то есть уверенность в том, что благочестивому человеку еще здесь, в этой жизни, можно соприкоснуться с Богом, достичь святости. Но, так или иначе, синтез христианского и римского сверхэллинизма, - византизм, продлил жизнь и самому эллинизму, прежде всего – созданным им общезначимым культурным ценностям. Необходимо отметить, что русское общество и по сей день сохраняет существенные элементы византизма в своем строении, в своей “центральной зоне”. И не только сохраняет, но и развивает их.