katehon@mail.ru

АРХИВ






Константин Великий
(М., Вече, 2011)



Альманах
"Северный Катехон"II


Энциклопедия
"Россия: Православие"

Философская карта Арбата. Дом Лосева

















Егор Холмогоров

Атомное Православие

В истории России есть одно удивительное явление. Рядом с официальной политической столицей с большой степенью регулярности возникает столица религиозная и духовная. И именно в этой параллельной столице концентрируется максимум религиозной и смысловой энергии, необходимой для развития русской нации. Так было в XI веке, когда рядом со стольным Кевом возник Киево-Печерский монастырь преподобных Антония и Феодосия. Так было в XIV веке, когда рядом с Москвой возник Троицкий монастырь преподобного Сергия Радонежского, бывший вторым сердцем России вплоть до XVII века. В середине XVII века патриарх Никон пытался создать вторую духовную столицу России в Новоиерусалимском монастыре. В конце XIX-начале XX под Санкт-Петербургом, в Кронштадте, служил батюшка Иоанн Кронштадтский, и в это время духовное сердце России находилось именно там.

Сарову в этом смысле не очень повезло. В годы служения здесь преподобного Серафима, на рубеже XVIII и XIX веков душа русского общества была слишком окаменелой, слишком вольтерьянской, чтобы понять, какая благодать излилась на Землю Русскую и Русский Народ. Однако произошло другое совершенно удивительное совпадение. Там, где подвизался батюшка Серафим, где он учил о стяжании Святого Духа и предрекал события последних времен, там было создано оружие, давшее России возможность дожить до этих последних времен и быть активной участницей этих событий. Бывший столицей русского православного духа Саров стал, с какого-то момента, столицей русской науки и русского оружия.

Нужно очень напрячься, чтобы увидеть в этом «всего лишь случайность». И для тех, кто находится в этом святом и столь стратегически значимом месте, многое из того, что я скажу, прозвучит как банальность. Именно здесь идеология «Атомного Православия» является не каким-то заумным новшеством, а реальностью, данной в ощущениях и совершенно очевидной. Несколько менее банально то, что постепенно эту очевидность начинают видеть и за пределами Сарова – и в Москве, и по всей России. В том или ином виде Атомное Православие становится практически официальной идеологией современной России. Вспомним знаменитые слова президента Путина в феврале 2007 года о том, что ядерный щит и православные ценности являются двумя столпами внутренней и внешней безопасности России. И вспомним те события, которые последовали в этом мае, когда при помощи государства было восстановлено единство Русской Православной Церкви, а само государство приняло брошенный нашими геополитическими конкурентами вызов гонки вооружений и военно-политического, а значит и идеологического, соревнования.

Атомное Православие становится сегодня как никогда идеологически востребованным. Именно поэтому стоит ответить самим себе на вопрос – что это такое? Атомное Православие – это идеология. И как всякая идеология она отвечает на вопрос: что может сделать человек своими усилиями в общественной сфере, чтобы хотя бы немного преодолеть разрыв между сущим и должным, неотменяемо присутствующий в нашей жизни. Метафизический ответ на этот вопрос дает религия, а идеология может либо пытаться замещать религию, как это пытались сделать коммунизм или либерализм, а может подчиняться ей, создавать общественную проекцию религиозного взгляда. И Атомное Православие это такая религиозная идеология.

Суть этой идеологии в нескольких положениях. Первое, - религиозная и историческая миссия России состоит в том, чтобы обеспечить русским людям и всем православным максимально благоприятные условия для того, что преподобный Серафим назвал «стяжанием Духа Святого», для приближения к Богу. Второе, - чтобы обеспечить успешное выполнение этой миссии, России мало быть православной державой. Прежде всего, ей нужно быть сильной державой, чтобы никто, никогда и никаким оружием не посмел заткнуть рот нашему свидетельству о Христе. В древности мученик мог проповедовать и с костра, и даже из пасти льва, но сегодня существуют такие технологии уничтожения людей, которые могут оставить от нас пустое место прежде, чем мы успеем осознать, что происходит, и мы должны воспрепятствовать применению таких технологий против нас. Третье, - разработка предельно совершенных военных, организационных и иных средств защиты нашего суверенитета является в этой связи не только военно-политической, но и духовной задачей, в которой священное и мирское идут рука об руку. И, с другой стороны, при выполнении этой задачи священное покровительство, те средства защиты нашей государственности, которые можно назвать агиополитическими, имеют столь же существенное значение, как и военные и политические.

Вот и вся суть, которую можно определить просто – чтобы оставаться православной, Россия должна быть сильной ядерной державой, для того, чтобы оставаться сильной ядерной державой, Россия должна быть православной. В этом и состоит Атомное Православие. Просто как дважды два. А дальше начинаются подробности, которые к этой формуле ведут и которые из нее следуют. Причем эти подробности не столь просты, поэтому о них придется говорить более обстоятельно.

Три лекарства для человека

Нам придется начать с того, что человек болен. И каждый из нас отдельно, и весь род человеческий. Болен очень тяжело и нуждается в серьезном лечении. Суть этой болезни может ощутить каждый из нас, как только он сравнит свои потребности и стремления с реальной возможностью их реализации. Мы хотим жить, но мы – смертны. Мы хотим знаний, а всюду встречаемся с полуправдой и обманом. Мы хотим любви, а на каждом шагу встречаем равнодушие и неприязнь. Все люди нуждаются в пище, но миллионы при этом голодают, а миллиарды недоедают. Но это полбеды. Животные тоже смертны, часто голодают и много чего не знают. Однако они хотя бы не сознают того, что могли бы жить иначе. А мы – сознаем и мучаемся, мы понимаем, что призваны к чему-то большему и наше положение ненормально.

Большинство религий и мировоззрений отвечает на вопрос: «в чем дело?» – вполне определенно: «мир во зле лежит». Только зло все видят в разном, - одни в недостаточной толерантности и гуманизме, другие – в эксплуатации человека человеком, третьи, в том, что мы не осознали, что «сансара это нирвана». А Православие дает свой и вполне определенный и понятный ответ. Причина присутствия Зла в мире – в грехе и совершенном человеком грехопадении. Именно человек признал "зло" - частную практику мятежника против Творца – Диавола возможным способом существования мира, согласился «познать добро и зло» вместо непоколебимой верности добру. И зло вошло в наш мир и разрушило его и нашу жизнь.

Православие также говорит нам о том, что для того, чтобы человек не превратился в совсем уж разрушительного пособника Диавола, на нас и на природу был надет ряд смирительных рубашек.

Во-первых, изгнанный после грехопадения из Рая человек стал смертен, подвержен страданиям, одет в «ризы кожаные», в ограниченное животное тело, и вынужден отныне «в поте лица добывать хлеб свой», то есть вступить в изнурительную борьбу с природой за пропитание. Но людям этого оказалось мало и они начали убивать друг друга, и проводить с природой рискованные эксперименты, так, что «вся тварь извратила путь свой». Что это за эксперименты – мы с уверенностью сказать не можем, но, скорее всего, это были различные магические практики, поскольку у человека сохранялась еще часть власти над природой, данной ему при творении.

Ответом на это извращение стал Всемирный Потоп, бывший, по всей видимости, не только природным катаклизмом, но и изменением физических констант и вообще законов природы, наложение на них существенных ограничений, предотвращавших произвольную манипуляцию человеком. Именно памятью о допотопных временах и является наша всеобщая, никак не подтверждаемая эмпирически, вера в магию, в возможность управлять миром с помощью человеческих слов. Оттуда же и легенды о всевозможных Атлантидах. Когда-то такие возможности у мира были, но на них повешен большой и крепкий замок, который время от времени пытаются взломать всевозможные оккультисты.

Однако и этого было мало. Столкнувшись с невозможностью манипулировать природой, люди попытались манипулировать самими собой, своей социальностью, чтобы достичь все той же нечестивой цели Диавола «быть как боги без Бога». Именно об этом социально-утопическом эксперименте рассказывает предание о Вавилонской башне, о том, как люди решили построить город и башню до небес. В ответ на это Господь наложил на людей третью «смирительную рубашку», разделил языки, рассеял народы, сделал невозможным полное взаимопонимание между людьми. Добродетели одних стали непохожи на добродетели других, но, впрочем, и пороки одних стали другим отвратительны.

Вот такая вот получилась система из трех смирительных рубашек, надетых на свихнувшийся род человеческий: смертность и тленность, подверженность страданию – раз, неподчинение нам природы, ограниченность наших возможностей – два, и взаимное непонимание между людьми, раздробление человечества на много маленьких человечеств – три. Учтя эти три ограничения мы получаем такого человека, который у нас есть сейчас, слабый, смертный, грешный, голодный, завистливый и… ни на секунду не забывающий о том, что способен на большее. Человек отчаянно нуждается в лечении, которое может быть на философском языке названо «онтологической реабилитацией», то есть восстановлением более подобающего нам места в бытии.

Однако к вопросу об этой реабилитации можно подходить по-разному. Можно искать её на путях сверхъестественных, на путях Божественного Откровения, даруемого Богом спасения и обретения святости. Для нас, русских православных людей этот путь, путь Благодати, единственно понятен и наиболее естественен. Идущий этим путем, хотя сам путь очень труден, оказывается постепенно вне нашей ограниченной онтологии, удаставивается Фаворского света.

Вторым путем, который можно назвать путем Закона, идет большинство человеческих обществ, пытающихся с помощью своего самосовершенствования осуществить хотя бы частичную онтологическую реабилитацию – людей накормить, защитить, снабдить их всевозможными техническими устройствами, покоряющими нам природу, сделать общество хотя бы слабой заменой утраченной единой человеческой природы, человечеством в миниатюре. Иногда путь Закона является как бы приготовлением к пути Благодати и обеспечением его.  А иногда в социальной утопии он выступает вместо пути благодати. Люди начинают искренне верить в то, что социальными технологиями со временем удастся излечить метафизические травмы – мы построим идеальное общество, заставим природу нам служить и генетическими экспериментами победим смерть.

Наконец, третьим путем онтологической реабилитации является путь Мятежа, попытка сбить повешенные на мироздание замки, снять надетые на человека смирительные рубашки и продолжить те эксперименты, которые привели человечество к нынешнему печальному состоянию. Это путь магии, оккультизма, выстраивания альтернативной онтологии, онтологии, заданной Диаволом.

Мы, как православные христиане, знаем, что эта онтология неистинна, иллюзорна, может привести только к вечной гибели. Но вот большинство людей этого не знают. И если они не встали на путь Мятежа, то лишь потому, что стоят на пути Закона и еще верят в то, что наука, техника, социальная организация и добродетельный гуманизм могут дать излечение хотя бы части их душевных и телесных болезней.

Однако логика социального и технологического развития в последние столетия привела к тому, что надежд на путь Закона, социального утопизма, у людей становится все меньше и меньше. Социальность как метод онтологической реабилитации до известной степени исчерпала себя, уперлась в свои границы. И любому обществу, которое до сих пор стояло на пути Закона придется сделать выбор – либо идти вверх, вставать на путь Благодати, либо идти вниз, вставая на путь Мятежа.

Ось мировой истории

Давайте попытаемся понять, - каким образом социальное развитие дошло до нынешнего состояния, из какой точки и в какую мы двигались. Собственно, социальная история человечества начинается именно с того момента, который Библия обозначает как смешение языков. В этот момент возникают многочисленные и разнообразные общества, которые в большей или меньшей степени солидарны внутри и более или менее враждебны ко всем внешним. Вне зависимости от того, считаем ли мы Вавилонское столпотворение реальным историческим событием или же метафорой определенного духовного и общественного процесса, именно с него и начинается история в собственном смысле слова. Поскольку вся известная и интересная нам история является именно историей борьбы наций.

Для каждого человека его нация является человечеством в миниатюре. Именно через нее, через ее общественные связи человек, собственно, и становится человеком. Но наций много, и все они в отношении друг друга обладают свойством, которое наш выдающийся историк Борис Федорович Поршнев обозначил как контрсуггестия, то есть взаимное непонимание, невозможность для представителя одной нации потребовать чего-то от представителя другой, поскольку тот его просто не понимает. Напротив, внутри одной нации люди оказывают друг на друга интенсивное суггестивное влияние, то есть наши слова являются достаточным мотивом к действию для тех, кто нас понимает. Взаимная суггестия формирует у членов одного общества антиинстинктивное поведение друг в отношении друга, то есть способность к самопожертвованию, героизму, самоотдаче, без которой общество попросту и не может существовать и справляться с задачей онтологической реабилитации человека с хотя бы минимальной эффективностью.

И вот перед нами множество наций, сплоченных взаимной суггестией и солидарностью и разделенных барьером непонимания с другими нациями. Как будут развиваться отношения между ними? Если всем всего хватает, то они просто будут стараться друг друга не трогать и жить сами по себе в равновесии с природой, гомеостазе. Если у них есть что предложить ценное друг другу, то они будут совершать мирный обмен. Обмен должен быть абсолютно эквивалентным, а иногда он может не иметь никакого смысла, кроме подчеркивания мирных намерений и симпатий. Но вот если одна нация хочет, чтобы другая нация пожертвовала чем-то ради нее, что-то отдала, в чем-то уступила, либо если возникает иррациональная или ситуационно обусловленная враждебность, то возникает война. Насилие оказывается, в виду наличия контрсуггестивных барьеров, единственным способом навязать другим обществам нашу волю. Феномен войны запускает во всех обществах механизм грандиозных изменений.

Именно военный прогресс, прогресс в вооружениях и технике ведения войны является осью мировой истории, тем единственным универсальным процессом, ход которого предопределяет смену общественных отношений, культурных парадигм, этических установок и даже метафизического взгляда человека на устройство мироздания. Мысль эта сама по себе не нова и принадлежит не мне, а нашему выдающемуся историку-востоковеду Игорю Михайловичу Дьяконову, писавшему в своей последней книге «Пути истории»:

«Есть лишь одна область, где прогресс оказывает непосредственное влияние на смену производственных отношений. Это прогресс в производстве оружия… Изменения и в военной технологии сами по себе не обуславливают смену общественных отношений. Их обуславливают только такие изменения, которые сопровождаются сменой ценностной ориентации. И наоборот, перемена ценностей не приводит к коренной смене общественных отношений, если она не подкреплена революцией в технологии производства оружия».

Каким образом это происходит? Военный прогресс может осуществляться лишь по одной линии, той, по которой он и осуществляется – как можно убить максимально большее количество людей, подвергаясь минимальному риску. Весь ход развития вооружений и военного искусства шел и идет именно в этом направлении. Однако, каждый революционный шаг на этом пути требует изменения нравственных норм и принципов взаимоотношений между людьми таким образом, чтобы новое чувство безнаказанности не превратило их в нелюдей. По-иному взвешивается ценность человеческой жизни, иные перспективы видит человек в религиозной и метафизической области, по-иному мы смотрим на социальную организацию, производную от военной.

Никакой хозяйственный прогресс, никакое развитие производительных сил и производственных отношений сами по себе таких грандиозных переворотов произвести не могут. Хозяйство может лишь обеспечивать военный прогресс, но не двигать его. Хозяйство само по себе вообще не может и не должно прогрессировать. Предоставленные самим себе общества прекрасно себя чувствуют в состоянии гомеостаза, равновесия со средой. Именно так себя и чувствовали индейцы большинства регионов Америки до ее открытия Колумбом, жители большей части Африканского континента, до тех пор, пока не появились те же европейцы, аборигены Австралии и жители островов Океании. Между ними бывали войны, причем войны довольно жестокие, но все же не дававшие решающего преимущества ни одной из сторон, поскольку не было военно-технологического преимущества.

Но стоит только какому-то обществу сделать оружейный рывок, как все его соседи вынуждены либо подтягиваться вслед за ним, либо сдаваться на милость могущественного победителя. Война – самый подражательный вид человеческой деятельности. Если воюют две изначально непохожих нации, то в ходе войны они создадут похожее оружие, похожие государственные учреждения, похожую военную и хозяйственную организацию. Именно это и имел в виду Пушкин, когда говорил о великом Петре: «И за учителей своих заздравный кубок поднимает». В ходе Северной Войны Россия действительно во многом уподобилась сильнейшей военной державе тогдашней Европы – Швеции – и именно за счет этого победила.

Новые военно-технологические разработки переходят от общества к обществу как эпидемия, одна война, по принципу домино, вызывает другие войны. И именно это кровавое соревнование и создает всемирную историю, выявляет её лидеров и аутсайдеров. Как говорил герой известного голливудского фильма: «Люди делятся на две категории: те, у кого пистолет заряжен и те, кто копает». И именно те формы, которые принимает в ходе истории заряженный пистолет, предопределяют и всё прочее на пути общественного развития людей, на пути Закона.

Давайте приглядимся к этим трансформациям попристальней. Мы увидим не просто четыре разных этапа, четыре разных формации общественных отношений. Мы увидим, по сути, четыре разных онтологии, разных представления о бытии и человеке, связанных с четырьмя важнейшими этапами в прогрессе вооружений: архаикой, железным веком, эпохой огнестрельного оружия и начавшейся чуть более полувека назад эпохой ядерного оружия. Для каждой из эпох характерны весьма своеобразная этика, метафизика, политический строй и система общественных отношений.
 

Век Дерева

Архаическая эпоха – это эпоха разнообразного примитивного оружия, дубин, деревянных копей, бумерангов, луков и стрел, дротиков и т.д. В общем и целом это Век Дерева, хотя и подкрепленного камнем. Общий знаменатель всех этих архаических видов оружия состоит в том, что ими довольно трудно убить друг друга при поединке один на один. Приходится прибегать к разным не всегда надежным хитростям, вроде отравленных стрел. Но, чаще всего, дело решается сноровкой и численным преимуществом. На войне люди не столько убивают, сколько калечат друг друга. И соответствующим образом формируется первая примитивная военная этика: «око за око, зуб за зуб».Это не фигуральные понятия, а реальность мира, в котором трудно причинить противнику больший урон, чем выбить ему глаз.

Эта военная этика в исследованиях нашего современника философа Константина Анатольевича Крылова обобщена до определенной этической системы: «Я должен поступать с другими так же, как другие поступают со мной». Крылов называет эту первую этическую систему этикой Юга. И в самом деле, соответствующие этические постулаты характерны сейчас в основном для жителей южных регионов мира, бывших долгое время не затронутыми военно-техническим прогрессом, зато крепких своим коллективизмом и клановой сплоченностью, подчинением принципу «будь как все».

Однако этика, определенный способ поступать и принимать социально значимые решения влечет за собой и определенный подход к смыслу социальной системы. Что такое смысл социальной системы? Это определенная модель, по которой общество принимает решения, принимает одни события и состояния и игнорирует другие. Определение смысла – это определенная философская работа, решение вопроса о соотношении бытия (то есть того, что принято и того что сделано) и ничто (того что отклонено и не сделано). Матрица, устанавливающая определенные соотношения бытия и ничто, и является смыслом социальной системы. В рамках южной этики такой смысл устанавливается следующим образом: бытие это то, что стало бытием, а ничто попросту не существует. Значимо только то, что сделано, только то, что случилось, не важно, как и каким образом это произошло.

Из этого социального смысла вытекает и определенная метафизика, то есть представление о соотношении священного и мирского, должного и сущего, того, каким должен быть наш мир и человек, и каков он есть на самом деле. Раз есть лишь то, что есть, то это значит, что священное и есть мирское, оно здесь, оно слито с нашим миром, разлито в нем как магическая сила. Эту магическую силу можно сконцентрировать в определенных местах за счет других, ею можно пытаться управлять, её можно и нужно подновлять с помощью жертв, ритуалов и прочих магических процедур.

Государство в такой системе приобретает характер священной деспотии, власти царя-жреца, который концентрирует в себе магические силы, воплощает их. А если вдруг он их утрачивает, то надо его как можно скорее убить и заменить новым. Граждане этого государства – это не граждане собственно, а люди, объединенные общим магическим культом, те, кто от этой священной магической власти так или иначе зависят в своей жизни.

На этой архаической основе можно было добиться довольно впечатляющих результатов развития цивилизации, как добились их древние египтяне, вавилоняне, майя, ацтеки. Они перемахнули с соответствующей магико-социальной организацией за порог цивилизации. Причем оставленные египтянами и майя пирамиды говорят о том, сколь многого может добиться цивилизация, вдохновленная верой в обретение магических сил с помощью ритуальных действий. Однако, дальше развитие цивилизации пошло под знаком нового типа оружия и созданного им нового мира, новой исторической реальности и новой онтологии – железа.

Железный Век

Ту революцию, которую произвело железо, в истории лучше всего выразили слова библейского персонажа Ламеха, отца Тувалкаина, который был по легенде первым ковачом оружий из меди и железа. Ламеху приписываются такие слова: «Я убил мужа за язву мне и отрока за рану мне, если за Каина отомстится всемеро, то за Ламеха в семьдесят раз всемеро». За этой формулой скрывалась жутковатая реальность, которую создало распространение железного оружия. Теперь «за око» можно было взять голову, а «за зуб» - вынуть всю челюсть. Даже один воин, вооруженный железным оружием и закованный в железный доспех, мог противостоять десятку вооруженных обычным оружием и победить их. Отряд солдат в полном вооружении был способен держать в рабстве тысячи человек.

Казалось, что с Железным Веком открылась эпоха неконтролируемого насилия. И в самом деле, первым делом на Ближнем Востоке возникли жестокие военные империи – Ассирийская и Нововавилонская. Народы теперь сгоняли с места, порабощали, убивали. В эту эпоху стало возможно возведенное в промышленный масштаб рабство. Но железное оружие не долго оставалось уделом немногих народов. Быстро его освоили многие народы Евразии. И возникла та ситуация, которая описана знаменитой евангельской формулой: «Взявший меч от меча и погибнет». Взявшись за оружие, лучше подумать, точно ли ты выйдешь из этой схватки живым и здоровым?

Этот военный принцип обрел себе знаменитый нравственный эквивалент: «Чего не хочешь себе, того не делай другим», известный как «золотое правило этики». На более формализованном языке у Крылова этот принцип звучит так: «Я не должен поступать с другими так, как другие не поступают со мной». Он обозначает это как этику Востока. Этику уже не примитивного коллективизма, а нравственного самоконтроля, традиционных ценностей, «делай что разрешено, а остального не делай». В каком-то смысле, этика Востока – это наиболее классическое выражение пути Закона.

Смысловое измерение социальной системы, соответствующее этой этике, - это измерение перехода. Важно то, как ничто стало бытием, каким образом был совершен положительный выбор в пользу того или иного состояния и события, что побудило нас выбрать именно эту, а не какую-то иную возможность из всей полноты возможностей, и каким именно образом был осуществлен выбор.

Очень интересные события происходят в этот момент в метафизическом и религиозном сознании самых разных обществ. Начинается эпоха Осевого Времени, уникальный период в истории религий и философии, когда на всем протяжении от Древней Греции до Китая практически одновременно возникают величественные религиозные и философские учения – философов в Греции и Китае, мудрецов-брахманов и Будды в Индии, Заратустры в Персии, библейских пророков в Палестине. Этот величественный ряд развития религиозного закона завершается открытием пути Благодати, с пришествием в мир Иисуса Христа. Что было общего у всех учений Осевого Времени в социально-метафизическом плане, если не касатся их истинности? Общим было, прежде всего, открытие трансцендентного. В эту эпоху был, наконец, обнаружен разрыв между сущим и должным, обнаружено, что человек живет в мире совсем не так, как хотел бы и не так, как чувствует себя достойным. Люди поняли, что лучшая жизнь где-то там и она требует определенной связи, определенной пути, определенного перехода от нашего теперешнего состояния к какому-то иному.

Каждое из учений Осевого Времени видело этот переход по разному, но вот что интересно, – вплоть до явления Христианства каждое из этих учений было высоко политизированным, видело именно в реорганизации гражданского общежития определенную дорогу к иным мирам. Вспомним какую роль сыграло в Китае конфуцианство, вспомним, что буддизм долгое время опирался на военное сословие кшатриев и власть династии Маурья, что два величайших греческих мудреца – Платон и Аристотель – учили о государстве, то есть полисе, что еврейские пророки предлагали средства нравственного очищения «избранного народа» как религиозно-политической организации. По логике Осевого Времени путь к священному может быть открыт только через упорядочение мирского и его выстраивание по определенным идеальным образцам.

В итоге все многообразие политических форм Осевого времени свелось к двум. Либо перед нами священная Империя, как в Китае, Индии, Персии, Риме, позднее арабский Халифат, религиозный и социальный центр которой, чаще всего связанный с ролью императора, является своеобразной точкой связи неба и земли. Либо перед нами греческий и раннеримский полис, то есть свободный союз рабовладельцев. Железное оружие позволяет, как мы уже отметили, одному держать в рабстве многих, а это открывало путь к господству и для частного человека. Рабы могут обеспечить человеку досуг, который он может потратить на культурное развитие и соперничество с другими людьми, как это и делали греческие рабовладельцы в период культурного подъема Эллады. И частный человек является здесь путем к абсолюту и для себя, и для своих рабов.

Христианство не произвело переворота в социальных отношениях железного века. Это ему и не требовалось, поскольку задачей Христианства было не разрушить Закон, но исполнить его. Людям был открыт путь Благодати, но они могли идти по нему, не сходя с пути Закона. Именно так и поступили в Византии, где Церковь и священная Империя находились в состоянии симфонии, сотрудничества и взаимопомощи, при которых Закон все-таки оставался в руках императора, а Благодать в руках патриарха.

Иначе повернулось дело в Западной Европе, где попытались превратить Церковь в Империю, а Благодать в Закон. Именно в этом был смысл грандиозного социально-политического эксперимента средневековья по созданию духовной империи во главе с римским папой. Однако при этом перед нами не какая-то новая эпоха, а реформированный и модифицированный железный век, над которым царит закованный в железо всадник, способный на полном скаку пробить десять шеренг пеших воинов. Это железный век, доведенный до предела своих возможностей и уже начавший их подтачивать. Прежде всего, это подтачивание происходит в метафизической сфере. Если частный человек, Папа, является не просто связью между священным и мирским порядками жизни, а полновластным хозяином священного порядка, может в одиночку отпускать грехи, переводить заслуги святых на грешников, выписывать из ада или, напротив, записывать в него, обладает догматической безошибочностью, то значит, видимо, идеальный порядок не столь уж удален от нас и вполне поддается перестройке из нашего мира.

 Век Огня

Средневековье, а с ним и Железный век для наиболее развитых регионов мира, заканчивается вместе с появлением огнестрельного оружия. Причем не огнестрельного оружия самого по себе, а триады из огнестрельных средств ружье-пушка-боевой корабль. Лишь тогда, когда огнестрельное оружие становится и частью повседневного обихода, и мощным средством подвижной дистанционной атаки, на смену веку железа приходит Век Огня. Теперь можно уничтожить довольно много людей, оставшись абсолютно безнаказанным. Причем безнаказанным ты до какой-то степени остаешься, даже если у противника есть аналогичное оружие. Кто стреляет первым, тот и определяет правила игры. Как пелось в английской песенке времен колониальных войн: «На любой ваш вопрос у нас есть ответ: у нас есть «Максим», а у вас его нет».

Это новое изменение правил игры дает нам и соответствующую этическую революцию, колоссальный взрыв индивидуализма. Правило «не делай другим того, чего не хочешь себе» уже не актуально, теперь правильно говорить вслед за Иммануилом Кантом «поступай так, чтобы максима твоего поведения могла стать всеобщим законом». То есть, говоря проще: «делай как я». Крылов это формализует в таком виде: «Как я поступаю с другими, так пусть и они поступают со мной», если смогут, конечно, а на «нет» и суда нет. Это этика «Запада».Этика индивидуализма, эгоизма, и погоня за все новыми возможностями.

Смысл западной социальной системы состоит именно в том, что ничто для нее интересней, чем бытие. Главное не то, что уже сделано и что свершилось, а то, какие еще возможности остались. Именно потенциальные и неиспользованные возможности и придают социальной системе Запада нужную мобильность и глубину. Вся она представляет собой погоню за ничто, то есть за возможностями, инновациями, еще неисследованными землями и неиспользованными ресурсами. Научный и технический прогресс предоставляют, казалось бы, небывалые возможности в сфере превращения не бывающего в бывающее. Капитализм, в основе которого лежит установка на бесконечное накопление денег, денег ради денег, чтобы с их помощью добыть еще деньги, как нельзя лучше выражает эту смысловую установку обращенности к ничто, к потенциальному без реальности.

И здесь наметившаяся уже в западном средневековье тенденция к новому слиянию священного и мирского приобретает свои крайние формы, формы утопии. Отныне священное вновь сброшено на землю, но не как разлитая в мире сила, не как скрытая сторона вещей эпохи архаики, а как конструирование священного мирскими средствами. Отныне ни у кого не возникает сомнения, что Царство Божие может быть построено здесь, на земле. Это тенденция Нового времени. Сначала она имеет еще религиозные формы, по всей Европе плодятся секты «хилиастов», уверенные, что как только им удастся захватить власть, так тут же и наступит Тысячелетние царство Христово на Земле. Но вслед за ними идут уже рационалисты, якобинцы, эволюционисты, либералы, социалисты и коммунисты, которые ни в какого Христа не веруют, зато веруют в возможность общества самостоятельно построить идеал и наконец-то зарыть пропасть между сущим и должным в бытии человека. Ведь если всё потенциальное ничто мы сможем обратить в бытие, то рано или поздно достигнем абсолютной полноты…

Политическим выражением этой утопии стало абсолютное государство, государство как таковое. Государство, которое нам кажется существовавшим всегда, но которое на практике не старше XVI-XVII веков. Это государство стремится охватить всего человека как целое и дать ему избавление от всех скорбей – воспитать его, дать образование, сберечь здоровье, снабдить работой, приобщить к политической жизни, призвать в армию, а с другой стороны – защитить его от внешней агрессии, обеспечить досуг, дать на старости пенсию и спровадить в могилу с подобающими почестями. Это государство претендует даже на то, чтобы обеспечить человеку полную онтологическую реабилитацию. В начале Нового Времени провозглашается протестантский принцип «чья власть, того и вера», предоставляющий государству неограниченный контроль за религией подданных или ее отсутствием. Ведь теперь религия – это лишь один из частных аспектов общего блага, обеспечиваемого государством.

В сущности, только государство и способно, с одной стороны, обеспечить своим гражданам защиту от другого государства и другой нации, вооруженных пушками и кораблями, а с другой – обуздать самих этих граждан, вооруженных ружьями и револьверами. С появлением огнестрельного оружия индивид, который им обладает или потенциально может обладать, начинает играть в обществе значительно большую роль. Во-первых, потому что, как справедливо заметили американцы «Господь создал людей, а полковник Кольт сделал их равными». Именно огнестрельное оружие является залогом становления демократии, вынуждает считаться с индивидом. А с другой стороны, государству, чем дальше, тем больше, нужны массовые армии. Значит, приходится считаться с теми, кого в эту армию призывают, и уважать их права, и мобилизовать при помощи лозунгов национализма.

Век государств становится и веком наций, уже не только в общеисторическом, но и в политическом смысле слова. Это нации, которые контролируют свои государства при помощи политических систем демократического или околодемократического типа и которые сплочены общим самосознанием и  мыслью о важности национальных интересов. Такая нация является, в каком-то смысле, сама для себя церковью, поскольку исходит из того, что состояться как человеку не состоявшись как члену нации попросту невозможно.

В первой половине ХХ века тенденции Века Огня были доведены до предела – появились сверхскорострельные ружья – автоматы, пушки на колесах и в броне –  танки, сверхкорабли, несущие летающие пушки и снаряды – авианосцы. Были до предела доведены национализм, этатизм и вера в технику, науку и социальную утопию. И все это оборвалось и довольно стремительно понеслось в никуда вместе с вспышками первых ядерных испытаний.

 

Атомный Век

Атомный Век начался не в Лос-Аламосе и не в Хиросиме и Нагасаки, а здесь, в Сарове, тогда Арзамасе-16. До тех пор, пока атомная бомба имелась лишь у одной стороны, американцев, она оставалась всего лишь самым мощным огнестрельным оружием. Американцы и по сей день не осознали в полной мере отличие атомного оружия от огнестрельного, и на самом деле психологически и по сей день остаются в Веке Огня. Не случайно их любимые игрушки – это, по-прежнему, авианосцы. Атомный век начался тогда, когда атомное, а затем и термоядерное оружие появилось у России.

Именно в этот момент возникла и начала развиваться военно-стратегическая ситуация, которую можно определить как атомный клинч. Суть этой ситуации, которая завела в тупик обычные модели войны «по Клаузевицу», войны как «продолжения политики другими средствами», характерной для Века Огня, прекрасно описал израильский ученый Мартин Ван Кревельд в книге «Эволюция войны». Ядерное оружие нельзя применить, поскольку за это последует неминуемый ответ. Воевать без применения ядерного оружия против ядерной страны нельзя, поскольку в случае поражения она все равно его применит. Ядерное оружие против неядерной страны нельзя применить, поскольку в этом случае вмешается ядерная страна. Применять обычные вооруженные силы против неядерной страны также приходится с осторожностью. Если речь пойдет о территориальной аннексии, об изменении стратегического баланса, то немедленно вмешаются ядерные страны, и все снова зайдет в тупик.

Война как таковая в принципе оказалась в тупике, в котором весело резвятся всевозможные повстанцы, террористы, негосударственные армии и так далее. Только они могут воевать относительно безнаказанно. Только мятежевойна, как определил её наш эмигрантский военный теоретик Евгений Эдуардович Месснер, является еще хоть как-то работающей формой войны. Именно поэтому, кстати, большие державы так охотно использовали ее друг против друга в Холодной войне. Советский Союз поддерживал мятежевойны во Вьетнаме (и против Франции и против Америки), в Алжире, в Мозамбике, на Ближнем Востоке. Американцы, поставив эксперименты в Анголе и Никарагуа, сумели втянуть СССР в полномасштабную войну в Афганистане. Причем во всех случаях, когда регулярная армия великой державы оказывалась втянута в мятежевойну, она либо терпела поражение, либо не могла одержать победы. Наша победа в Чечне является в этом смысле единственным хотя бы относительным исключением. Мы сидим на порховой бочке, но огонь пока удалось загасить.

Атомный клинч является только частью того тупика, в который зашел западный путь социального развития. Практически во всем спектре хозяйствования, научно-технического развития, политических процессов и т. д. мир уперся в существование предельных технологий, то есть таких технологий, которые упираются в порог возможного, нужного и мыслимого для человека. В сфере вооружений – это возможность с помощью ядерного оружия уничтожить все человечество какое угодно количество раз. Возможность, которая абсолютно ничего не дает в плане достижения военного превосходства, поскольку такая же возможность есть и у других. В сфере информации – это перепроизводство информации, которое делает излишнюю информацию просто неусвояемой человеком, да и жизненно важная для нас информация попросту тонет в потоке информационных шумов. Хуже того, люди выходят на те технологии, которые не только обессмысливают сами себя, но и становятся для нас попросту опасными, например биотехнологии, дающие возможность перемонтировать генетический код.

На ту же пороговую линейку мы выходим и практически во всех иных областях. Мы можем развивать технологии, которые изменят пути достижения предельного барьера – развивать новую энергетику, изобретать новые материалы, можем улететь на Марс, начать летать на всяких фантастических флаерах вместо езды на автомобилях, но все это уже будут пляски под крышей, которую установили предельные технологи. В той же военной сфере можно попытаться разоружить противника быстрее, чем он нанесет ответный удар. Американцы, следуя своей западной логике, так и пытаются сделать, развивая ПРО. Но все это шулерство сработает только против слабого, только в случае если Россия будет держать свой ядерный потенциал на минимальном уровне и плохо за ним ухаживать. Против сильного противника все эти американские хитрости не сработают.

Все это я разжевываю настолько подробно, чтобы стала яснее та философия, к которой нас подталкивает ядерный век. Ни о каком «прав тот, у кого револьвер быстрее» тут уже не может идти и речи. Опередить противника нельзя, можно только помешать опередить себя. Вновь, как и в железную эпоху, наступает время сдерживания, но только уже не по принципу «не делай другому», а по принципу «не дай сделать с собой».

В классификации Крылова это четвертая этическая система, обозначаемая как Север: «Как я не поступаю с другими, так и другие не должны поступать со мной». Крылов справедливо замечает, что ранний, примитивный этап этой этики сводится к «не пущать». «Чего я не делаю, того пусть и другие не делают», что ведет к распространению всевозможных уравнительных запретов, довольно неэффективных. Сейчас именно такая эпоха и именно с помощью этих неэффективных инструментов простого сдерживания люди будут пытаться какое-то время бороться с возникшими предельными проблемами. Сколько за последние полвека накопилось режимов нераспространения, ограничения, контроля и т.д. и насколько они мало выполняются – трудно себе даже представить.

Однако, суть этой этической модели совсем не в том, чтобы мешать другим делать то, что хотят они, а в том, чтобы препятствовать сделать это с собой. «Пусть все, но не я». На уровне смыслов социальной системы эта модель соответствует селекции, то есть четкому и недвусмысленному отбору, различению бытия и ничто, различению необратимому. Смысловая матрица здесь устроена по модели: как бытие стало ничто, каким образом и почему было отвергнуто то, что отвергнуто. Снова важную роль играет выбор, но это не столько выбор, сколько отказ. Быть против чего-то, исключать определенные возможности как отвратительные, неэтичные тут в чем-то даже важнее, чем быть «за». Причем исключать эти возможности приходится не «вообще», - навязать кому-то своё «вообще» тут будет вряд ли возможно, а для себя: «я», или «мы» «в этом не участвуем», даже если на этом свихнулся весь свет. Мы согласны быть белыми воронами, только бы никто не лез к нам воронье гнездо, а если кто нас обидит, тот три дня не проживет.

Тут же поворачивается и метафизическая ориентация обществ, которые уперлись в атомный предел. Ни о каком утопизме здесь уже речь не идет и идти не может. Возможности социального совершенствования, строительства рая на земле, уже закрыты, поскольку виден край для этого совершенствования и ничего райского на этом краю нет. А значит, как и в сфере этики и социальных смыслов, в сфере метафизики нам приходится возвращаться к моделям Осевого Времени, но с обратным знаком. Если прежде священное было трансцендентно мирскому и открывало себя в мире через определенную связь, то теперь приходится скорее говорить о том, что мир трансцендентен священному, что ему приходится быть активным субъектом, который прорывается на встречу Откровению, конструирует для себя свое будущее в неких священных координатах.

 

Блажен муж иже не иде на совет нечестивых…

И вот тут мы сталкиваемся с той самой развилкой, которую обозначили в самом начале. Помимо пути Закона, который вместе с предельными технологиями зашел в тупик, перед нами есть две дороги, «путь Жизни и пусть Смерти, и различие между ними большое», как говорится в одном древнехристианском тексте. У нас есть выбор между путем Благодати и путем Мятежа. Которые оба срывают замки между священным и мирским, имманентным и трансцендентным. Но вот только срывают они их совершенно по-разному.

В случае пути Мятежа мы переходим к тому, что небезызвестный Фрэнсис Фукуяма назвал «наше постчеловеческое будущее». Мы стараемся обратиться к той самой альтернативной онтологии, которую выстраивает «отец лжи и человекоубийца искони». Мы пытаемся снять с себя те самые «смирительные рубашки», которые для нашей же пользы одел на нас Господь. Мы превращаемся в нелюдей, которые обладают или думают, что обладают некими «магическими способностями», могут произвольно манипулировать реальностью. Причем этот соблазн будет тем больше, что мир потихонечку начнет поддаваться (ведь эти возможности в нем и в самом деле имеются, просто замки навешены крепкие) и освоение этих возможностей сперва будет казаться заводящим не слишком далеко.

Другой путь, путь Благодати, это активное обращение к духовной традиции, к уже данному нам Откровению о Спасении, принесенном Иисусом Христом, и о стяжании Духа Святаго, как завещал нам преподобный Серафим. Причем это стяжание тоже в какой-то момент выводит нас на неизвестную нам прежде онтологию, но совсем другим путем, путем законным, царским, и, при этом, узким и тернистым. Ведь вспомним о том, что святые могли реально делать все то, на что претендуют и претендовали всевозможные маги, начиная со знаменитого Симона Волхва. Но одни это делали силою веры, другие – силой бесов. Первое духовно безопасней, зато второе кажется что проще.

И вот здесь и нам, русским, и всем нациям на земле, предстоит главный выбор, главная смысловая селекция. Либо сказать «Да» пути Мятежа и «Нет» пути Благодати, либо все-таки сделать наоборот. И в зависимости от этого выбора будут дальше развиваться события. Выбор большинства наций, в общем-то, предопределен – западная логика «расширения возможностей» тянет на путь Мятежа как в омут, ведь он и обещает расширение возможностей до практически немыслимых границ. Выбор России, выбор Севера, в общем-то, не предопределен, поскольку у нас с одной стороны есть традиция, православная традиция, насыщенная православными ценностями культура. Это с одной стороны. А с другой – есть логика соревнования с Западом, которая нас может подтолкнуть на второй путь из страха упустить что-то, что есть у них. Это понятный и знакомый страх любой нации, которая втянута в «догоняющую модернизацию».

И вот здесь очень важно понимать логику эпохи, которая требует не расширения возможностей до беспределья, а ясного и ответственного взвешенного выбора. Безусловно, этот выбор очень тяжел. Можно вспомнить знаменитое размышление отца Андрея Кураева из работы «О нашем поражении»:

«То, что требуется от христиан в “эру Водолея” — просто выстоять. Вопреки всему не отречься от Христа словом, делом, мыслью и не участвовать в оккультных играх. Мученик — это не только тот, кто идет на плаху. Если у христианина рак, и врачи бессильны, но родственники уговаривают его сходить к “потрясающей целительнице”, в случае отказа он примет поистине мученический венец».

Не принять ту онтологию, которая может открыться и обязательно откроется на пути Мятежа – это само по себе религиозный подвиг. Но сегодня, в отличие от середины 1990-х, когда отец Андрей писал цитированные строки, у нас есть несколько больше надежды на прорыв к Абсолюту из взбунтовавшегося против Бога мира не поодиночке или малыми группами, а все-таки организованной колонной с надежным боевым охранением. Мы можем рассчитывать сделать свой выбор в пользу пути Благодати не только как индивиды, но и как нация. И Атомное Православие как идеология говорит именно об этом, о необходимости защиты с помощью предельных технологий, которые, на самом-то деле, на кривой козе не объехать, именно этого предельного выбора нации в пользу святости.

 

Последняя война

Напоследок у нас остался вопрос о тех политических системах, которые возникают в Атомный век, которые продуцируются и Северной Этикой и эсхатологической метафизикой. Уже сегодня очевидно, что абсолютное государство, каким мы его знали и любили с XVI века, попросту распадается, поскольку перестает справляться с важнейшими военно-политическими функциями. Для страны, не обладающей мощным ядерным потенциалом, такое государство попросту не нужно, поскольку все равно не может защитить от ядерной угрозы, не обладает суверенитетом. Для ядерной державы оказывается в каком-то смысле ненужным столь громоздкое государство, поскольку для обслуживания ядерного оружия на самом деле нужно гораздо меньше людей и производственных мощностей, чем для содержания обычных вооруженных сил. А с другой стороны, даже громоздкое государство оказывается почти беззащитным против мятежевойны, против терроризма и родственных ему форм. Причем чем дальше, тем больше оно будет расшатываться под их ударами.

Государство должно будет перестать претендовать на всецелого человека, на то, что оно может дать ему все необходимое от люльки до гроба и даже загробной жизни. Но как только оно перестанет на все это претендовать, то оно тут же начнет расползаться и уже расползается под давлением этнических мафий, транснациональных корпораций, меньшинств, групп давления, террористических организаций и так далее. Скорее всего, большинство государств мира превратится в высокотехнологичные крыши, которые ядерным оружием прикрывают определенную совокупность сообществ, структур и мафий. Возможно, они сами превратятся в государства-корпорации, которые будут заинтересованы в продвижении в «постчеловеческое будущее», в отличие от сегодняшних государств, скатывание в это будущее пока сдерживающих. Но это всё перспективы для государств, которые так и откажутся от выбора пути и превратятся из субъектов в объекты или для тех, кто выберет путь Мятежа, хотя в пределе путь Мятежа ведет, как мы прекрасно знаем, ко всемирной империи антихриста.

А каков же будет путь Севера, путь России если она все-таки выберет путь Благодати? Этот путь, как мы уже отметили, не противоречит пути Закона, не требует отказа от государственности и нации, напротив, как говорит пример Византии и Православной Руси, он предполагает достаточно сильную государственность, охраняющую для людей возможность стяжания Благодати как способа полноты онтологической реабилитации, обретения полноты человечества и богочеловечества. Это государство нужно, таким образом, не как реализация утопии посюсторонней комфортной жизни, а как средство защиты сделанного нами предельного выбора от возможных военных и ментальных угроз.

Особенностью Атомного Века является то, что в условиях атомного клинча все большую роль начинает играть война сознаний, попытки подорвать боевой дух соперника, его политическую целостность, сознание своей идентичности, образ себя. Это попытка навязать нам чуждые смыслы и заставить сделать неправильный выбор. Пока атомный клинч сохраняется, пока в результате таких вот косвенных ударов одна из сторон не теряет военный паритет, война ведется, прежде всего, смысловыми средствами. И поэтому наряду с традиционной военной защитой современное русское государство должно обеспечивать нации смысловую защиту, защиту от ментальных угроз.

Если в области предельных военных технологий нам надо просто не терять уровня, эффективно поддерживать ситуацию атомного клинча, то в области смысловой защиты нам нужно отстраивать ситуацию практически с нуля. Страшнейшая катастрофа нашей страны в 1990-е годы была связана именно с тем, что советским государством защита смыслового суверенитета была упущена и провалена, что вполне естественно для системы, основанной на типичной утопической идеологии Века Огня и не справившейся с вызовами Атомного Века. Современная ситуация на этом поле в России может быть описана практически в тех же терминах, в каких описывались национально-освободительные войны в Китае или во Вьетнаме и других странах, ведшиеся в традициях партизанской войны по Мао Цзэдуну и Че Геваре. Национальные партизаны сперва прочно обосновались на периферии смыслового поля, добились истощения и самодискредитации оккупационных сил, в данном случае – прозападных либералов, а затем начали глубокий рейд на центр смыслового поля, сейчас уже вплотную приблизившийся к столице. Другое дело, что не надо, как это делают некоторые, путать войну сознаний и войну политических движений или войну автоматов.

В результате этой национально-освободительной войны сознаний сегодня уже фактически вырабатывается новый правящий слой России, который я предложил именовать смыслократией. Эта элита вполне способна будет служить приводным ремнем традиционной для России политической системы, которую можно обозначит как национальное самодержавие и для которой не столь уж принципиально, будет это президентская республика с элементами демократии, соборная монархия или что-то еще. Суть смыслократической элиты – в контроле над выбором, над смысловой селекцией и защита предельного выбора нации от возможных попыток ее искажения. При этом важным свойством смыслократической способности является возможность нелинейно и не причинно влиять на события, если огрублять, то можно сказать, что это способность вызывать или, напротив, блокировать определенные события и процессы силой мысли, иногда даже не выраженной в слове.

И вот здесь есть тонкая опасность, в которую ни в коем случае нельзя скатиться. Смыслократия очень похожа на магию, к которой будут обращаться нации, выбравшие путь Мятежа. Возможно, она отчасти будет захватывать те возможности в мироздании, которые будут вскрываться по мере эсхатологического расшатывания наложенных на мир ограничений. И по этой линии очень легко будет скатиться к изменению предельного выбора, к выбору в пользу пути Мятежа, в пользу вступления на «постчеловеческие» рельсы. И для тех, кто представляет наше смыслократическое сообщество, сегодня такая опасность, такой риск исключительно высоки. Нам и в самом деле хочется увидеть русских сильными и могучими сверхлюдьми, забыв о том, что это будут уже не люди, а нелюди.

Поэтому новая русская государственность, направленная на конструирование русского будущего как эсхатологического перехода к Абсолюту, не может быть смыслократией в чистом виде. Она обязана быть дополнена агиократией и агиополитикой, то есть непрерывным обращением к священным символам, священным реальностям и непосредственной помощи святых. Именно такова была практика и Византии, и Православной России, основанная на интенсивнейшем привлечении благодатной помощи власти и на изощренных агиополитических процедурах.

Надо помнить, что никакая самая совершенная человеческая система не полна, поскольку принадлежит она к падшему миру. Тем более она неполна в тот момент, когда напряжение между путем Благодати и путем Мятежа становится максимальным. Поэтому с уверенностью можно сказать, чтоб без агиополитики, без прямого участия и живых и отошедших ко Господу святых в управлении нашим государством мы ничего в этой реальности Атомного Века не добьемся. Именно поэтому я в самом начале сформулировал мысль, что не только без великодержавности мы не сохраним Православия, но и без Православия мы не сохраним великую державу. Речь тут не только и не столько о Православии как о социальной реальности, сколько как о благодатной живой силе, способной сокрушить наших врагов.

Геополитика этой грядущей православной державы предельно точно обозначена Вадимом Леонидовичем Цымбурским как геополитика «Острова России», то есть геополитика селективной выделенности из мира, исповедания принципа «Пусть все, но не я». Другое дело, что границы этого Острова России, на мой взгляд более динамичны, чем это представляется Цымбурскому. Это могут быть и границы исторической России-СССР, и даже более широкие границы. Но Россия должна быть готова и к критическому сжатию. Правда не столько под воздействием сепаратизма и прочих стихийных сил, с которыми русской смыслократии и агиократии вполне по силам справиться. Речь идет о последнем вызове, последней угрозе торжествующего мирового Зла, перед которым может не устоять даже великая православная Россия.

В этом случае сбудется предсказание преподобного Серафима о канавке Божией Матери в Дивеево: «Эта канавка до небес высока! Землю эту в удел взяла Сама Госпожа Пречистая Богородица. Тут у меня, батюшка, и Афон, и Киев, и Иерусалим! И как антихрист придет, везде пройдет, а канавки  этой не перескочит!». Остров Россия может в конце времен сжаться и до этого клочка земли, огороженного канавкой. Но эта канавка будет поистине «до небес высока», поскольку на небе она будет упираться в тысячи и миллионы русских святых, населяющих Царствие Небесное и защищающих оттуда Русскую Землю.

То последнее поражение, которое пророчит Откровение пути Благодати в этом мире, будет, на самом деле, последней и величайшей победой. И напротив, победа на путях Мятежа обернется для всех «победителей» тягчайшим поражением. Как пел приснопоминаемый Александр Непомнящий:

И будет Hюpнбеpг обязательно
Hад всеми победителями,
И над каждым, кто сдал свой Бpест на милость
Последним земным хозяевам.


* Текст лекции, прочитанной в городе Сарове 14 июня 2007 года. Лекция была прочитана перед сотрудниками Федерального Ядерного Центра в Сарове и Всероссийского Научно-Исследовательского Института Экспериментальной Физики. Автор благодарит Дмитрия Сладкова, благодаря любезному приглашению которого эта лекция вообще стала возможна и Бориса Межуева, обсуждения с которым прояснили некоторые моменты, весьма существенные для всей изложенной здесь идеологической конструкции.



Статья опубликована на портале "Русский Проект"






А.Малер

Круг замкнулся


А.Лидов
Византийский
миф и
европейская
идентичность


игумен
Серапион
(Митько)

Предыстория
Катехона

Секция XX Рождественских образовательных чтений "Соотношение науки и веры" 25.01.2012

Встреча с богословом Александром Дворкиным
26.12.2011

Встреча с публицистом Сергеем Худиевым
25.11.2011



Презентация книги
Аркадия Малера 
"Константин Великий"
3.06.2011



Семинар СИНФО
"Почему религии нет места в современных СМИ?"
12.04.2011




Первый пленум
Межсоборного присутствия.
28.01.2011
.



Встреча
с Нелли Мотрошиловой,
зав. Историко-философского отдела ИФ РАН
8.04.2010



Научный семинар экспертной группы «Соотношение
науки и веры» Комиссии Межсоборного присутствия
по вопросам богословия.
ИФ РАН
25.03.2010



Первое заседание Комиссии Межсоборного присутствия по вопросам богословия. ОВЦС. 24.02.2010



Первое пленарное заседание Синодальной Библейско-богословской комиссии в новом составе. ОВЦС.
8.12.2009



Встреча
с Алексеем Козыревым, историком русской философии, зам.декана философского факульета МГУ
19.06.2009



Встреча
с Модестом Колеровым, историком русской философии, редактором информагенства Regnum
30.05.2008



Встреча
с Петром Резвых, историком немецкой классической философии, доцентом Кафедры истории философии РУДН
28.03.2008




Встреча с Азой
Алибековной
Тахо-Годи.
Ноябрь 2007



Встреча
с Алексеем Лидовым,
византологом,
главой Центра восточно-христианской культуры.
29.06.2007



Встреча Клуба "Катехон"
с иерархами РПЦЗ, посвященная воссоединению Русской Церкви.
18.05.2007