Центральной темой международных отношений последних лет стал вопрос о геополитическом будущем Ирана, его реальных возможностях и его «праве на суверенитет» и на ядерное вооружение как последний аргумент этого права. Однако за бесконечными дипломатическими штампами и сиюминутными скандалами все более скрывается главный, определяющий вопрос – в чем конечный смысл иранской проблемы? Почему именно Иран, а не какая-то другая страна, оказывается в центре внимания международных новостей и становится предметом непримиримых конфликтов?

До недавнего времени Россия отвечала на любой подобный вопрос (в том числе на вопрос о самой себе), исходя, прежде всего, из чужой точки зрения, учитывая чужие геополитические интересы. Более того, даже самой точки зрения России как таковой не существовало. Сейчас Россия начинает определяться с собственной позицией в отношении окружающего ее пространства. Возможно, Россия в итоге придет к тому, что на тот же «иранский вопрос» самый правильный ответ – это ответ Запада, или ответ Востока, или чего угодно еще, но она к этому придет сама, взяв за основу собственные геополитические интересы. И есть все основания надеяться, что линия президента Путина в этом контексте ориентирована как раз именно на интересы своей страны, а не каких-либо внешних сил, и поэтому она вызывает у этих сил, как у одних, так и у других, столько неприятия – не привыкли еще, что Москва начала думать сначала о себе, а потом уже об остальном мире.
 

«Обреченность» на имперский статус

Если исключить из постоянных внешнеполитических задач России какие-либо экспансионистские мотивы, что в реальности сделать невозможно и ненужно, но остановиться только лишь на целях взаимовыгодного мирного сосуществования с иными государствами и цивилизациями, то даже в этом случае основные пожелания к историческому будущему Ирана останутся вполне очевидными: Иран должен быть безопасным соседом России, готовым к необходимому время от времени самой России геополитическому и геоэкономическому сотрудничеству. Что этому мешает и что способствует? Прежде всего, необходимо ясно увидеть геополитический статус Ирана на мировой карте. Иран – это совершенно особое, ключевое территориальное образование в общем евразийском пространстве.

На этой территории всегда возникали имперские государства с постоянными экспансионистскими устремлениями: Вавилонская империя, Персидская империя Ахеменидов, империя Александра Македонского, Парфянское царство, халифат Аббасидов, тюркский халифат, империя Хулагидов, империя Тимура, наконец, Османская империя, утратившая Иранское нагорье и ушедшая на Запад.

Не случайно англичане пытались всячески контролировать это пространство и, что известно, были очень обеспокоены контактами персов с Российской Империей. В 1930 г. образуется арабское государство Ирак, а в 1935 г. Персия меняет название на «Иран», подчеркивая свою этническую идентичность, что окончательно закрепляет этнокультурную поляризацию всего региона.

Проблема масштаба

Если не иметь в виду чисто культурологическое значение территории Ирака как наследника Месопотамии, в чисто политическом смысле про него вполне можно было сказать, что это лишь «очередное арабское государство», как Ирак эпохи Хусейна был лишь «очередным государством арабского социализма». В отличие от Ирака, Иран ни в каком смысле не может быть «очередным», хотя бы в силу своих масштабов. Иран почти в четыре раза больше Ирака, и его геополитическое расположение внушает особое уважение – от Аравийского моря на юге до Каспийского моря на севере, от границ с Турцией на западе до границ с Пакистаном на востоке. Безусловно, это крупнейшая мусульманская держава, которая уже в силу своих фактических масштабов и конкретного положения границ может быть лидером всей мусульманской цивилизации, автономным цивилизационным полюсом, конкурируя за право дать планетарный «ответ Западу» с такими полюсами, как Индия, Китай и даже Россия. Для этой задачи Иран обладает многими необходимыми качествами: он очень силен в военном смысле, достаточно модернизирован в технологическом плане и в сравнении со своими конкурентами, не столь однороден, как Китай, и не столь расплывчат, как Индия, самое главное – у него есть явные, проявленные геополитические амбиции, связанные с желанием не просто встроиться в современный миропорядок, но и предложить свои правила игры, по-своему выкраивать будущую карту мира.

Основной геополитический враг Ирана на этом пути очевиден – это США и, соответственно, проамерикански ориентированные режимы в Азии, и нет смысла объяснять, почему это так. Также очевидно, что представить себе исход ирано-американского конфликта в красках, далеких от предапокалипсического заката, очень сложно, это практически не снимаемый конфликт. Но в чем причина преобладающего пессимизма в оценках иранского будущего в этом конфликте? Почему очень сложно себе представить, что не американцы в итоге оккупируют Иран, а иранцы добьются исчезновения Америки?

Можно, конечно, отделаться общим ответом и сказать, что США по совокупности факторов сильнее Ирана, поэтому исход конфликта более-менее очевиден. Но можно ли говорить только лишь о военно-техническом превосходстве и не более? Среди современных, антиамерикански и, шире, антизападнически настроенных авторов часто встречается мнение, что все могущество США основано на их военной мощи, так же как господство Запада в целом основано на его технологическом преимуществе перед всем остальным миром. Неужели все так просто?

Если даже представить себе, что военно-технический потенциал США и Ирана однажды уравняется, это вовсе не решит иранскую проблему дать планетарный «ответ Востока» по двум фундаментальным причинам.

«Одиночество» Ирана в исламском мире

Первая проблема Ирана – это его реальное положение внутри исламской цивилизации: Иран отделен от всего исламского мира двумя непреодолимыми факторами – лингвистическим и религиозным. Если большую часть мусульманского мира составляют арабы, говорящие на языке Корана, то иранцы говорят на фарси, языке индоевропейской группы, и их имперские проекты носят ярко выраженную этнолингвистическую окраску: даже лидер исламской революции 1979 года Аятолла Хомейни, известный своей фразой «Если интересы ислама и Ирана разойдутся, я выберу интересы ислама», также утверждал, что персидский язык является основанием национального менталитета иранцев и средством исламской миссии во всем регионе. На этом основании Иран не только ревностно блюдет свою лингвокультурную идентичность, но и активно распространяет персидский язык во всех соседних странах, особенно в республиках Средней Азии, где при каждом посольстве Ирана успешно работают центры по изучению фарси, а национальная идеология среднеазиатских народов все более тяготеет к иранской ориентации, особенно это касается Туркменистана и кавказского Азербайджана, которые входят в основную сферу культурного влияния Ирана. Религиозный фактор только усугубляет эту выделенность Ирана из всего мусульманского мира: иранцы – шииты, то есть мусульмане, считающие, что реальное управление мировой исламской умой должен осуществлять наследник Али, зятя Мухаммеда, от которого идет мистический род «подлинных» «заместителей пророка». Раскол на суннитов и шиитов произошел уже в VII веке и еще не носил этнокультурной окраски, но впоследствии оказалось, что шиизм обрел свой этнокультурный оплот в лице иранцев и Ирана, в противовес арабскому суннизму. В этом органичном усвоении персами шиизма есть свои причины: вспомним, что в отличие от всех арабских стран, которые так или иначе восходят к различным теократическим общностям, Иран имеет глубокую традицию централизованного цезаристского государства, он изначально основан на идее самодовлеющей монархии, не требующей внешних идеологических оправданий. Поэтому теократический и миссионерский проект Аятоллы Хомейни был неожиданным поворотом в истории Ирана, действительно «исламской революцией», но он был фактически поглощен государственной традицией персов и существовал во многом именно благодаря ней. Таким образом, при всей своей масштабности, Иран достаточно дистанцирован от всего исламского мира и представляет собой его особую, «локальную», «субкультурную» версию, даже учитывая тот факт, что шиизм распространен и за пределами Ирана – в Афганистане (15% исламского населения), Пакистане (20%), две трети населения Ирака и Азербайджана. При этом во всем исламском мире Иран также имеет своего постоянного антипода – Саудовскую Аравию, у которой гораздо больше прав и возможностей выступать подлинным лидером исламского мира, о чем, как кажется, она всегда знает и поэтому откладывает «свой час» на потом, давно и благополучно заигрывая с англо-американским миром, без всякой излишней конфронтации. В этом заключается своеобразный трагизм иранского положения, который помимо этого усугубляется еще одной существенной проблемой.

Ахмадинеджад – «иранский Ататюрк»?

Вторая проблема Ирана вовсе не отражает его уникальную специфику, а является, пожалуй, основной проблемой всех «тоталитарных» государств, претендующих на какую-либо экспансию. Что означает в данном случае «тоталитарных» – это слово столь затаскано либералами, что иногда теряет свой смысл – это означает: государств, которые требуют от каждого своего гражданина полной и демонстративной преданности существующему там политическому режиму, даже не идеологии, которая в Иране претерпевает сложную эволюцию. Проблема «тоталитарности» Ирана заключается в том, что страна, которая претендует на какую-либо экспансию, хотя бы в своем регионе, и какое-либо понимание и сочувствие со стороны всего мира, должна привлекать к себе культивируемым там образом жизни, возможностью свободно и безопасно жить и работать на ее территории.

Что не позволяет Ирану стать таким государством, что делает его «тоталитарным»? Прежде всего, конечно, его ярко выраженная исламистская идеология, которая вовсе не становится мягче от того, что она шиитская, а не ваххабитская, как в Саудовской Аравии. В частности, в Иране до сих пор преследуется пропаганда христианства. Очевидно, что в этой ситуации верными сторонниками «иранского проекта» будут только верные шииты из соседних государств. Но самые шиитские государства после Ирана – Ирак и Азербайджан – совсем не стремятся стать частью этого проекта, а на сегодняшний день могут служить только хорошими базами для американских ВВС, удобнее некуда. С другой стороны, имперским планам Ирана вполне может поспособствовать тот факт, что практически все его соседи представляют собой нестабильные политические режимы, если не наглядную зону сплошного политического хаоса, которые требует своего укрощения, и при прочих данных Иран мог бы справиться с этой задачей.

Но не только в одном исламизме коренится тоталитарная политическая культура Ирана. Вспомним также о его глубинном, древнем цезаризме, проявляющемся на каждом этапе его новой истории. Режим шахов, аятолл и нынешнего президента держался и держится именно на этой традиции и не считает нужным его переосмыслить. В этом контексте новый президент Ирана, Махмуд Ахмадинеджад, пришедший к власти в августе 2005 года, изначально вызывал определенные надежды у части современных политических элит по всему миру по тем же примерно шаблонам, что и Владимир Путин в 1999 году: «молодой», «энергичный», «современный». Только, в отличие от Путина, Махмуд Ахмадинеджад этих надежд не оправдал.

Во всяком случае, на данный момент не оправдал. Конечно, трудно поставить себя на его место и представить, каким разным «богам» ему приходится служить, но в том, что его политическая линия однозначно агрессивна по отношению к внешнему миру и ориентирована на милитаризацию Ирана, вряд ли вызывает сомнение. При этом, самое важное отличие самого Ахмадинеджада от предшественников заключается в том, что он выступает как светский политик, а вовсе не «аятолла» и потенциальный «заместитель пророка». Ахмадинеджад представляет именно светскую, современную и уже поэтому вроде бы как «адекватную» версию «иранского проекта», выступая как иранский Ататюрк, а не новый Хомейни. Но что же этот адекватный политик делает первым делом, как только становится президентом – первым делом он собирает в Тегеране международную конференцию по разоблачению «мифа о Холокосте», что, естественно, вызывает беспрецедентное раздражение не только у Израиля и иудейского лобби в США, но и у всех вменяемых, политических и интеллектуальных элит во всем мире и, прежде всего, в Европе и России, на поддержку которых Ахмадинеджад очень рассчитывал.

Нужен ли нам «ядерный» Иран?

Что России, прежде всего, нужно от Ирана? Как мы уже сказали, Иран должен быть безопасным соседом России, готовым к необходимому время от времени самой России геополитическому и геоэкономическому сотрудничеству. Но так можно сказать про любого соседа России, даже про Украину, от которой России нужно гораздо больше. Но России и от Ирана нужно больше – выстраивая свой геополитический проект во всей Евразии, мы неизбежно сталкиваемся с существующими «зонами радиального доминирования» на Западе (Германией), Востоке (Японией и Китаем) и, наконец, Юге (Ираном и Ираком). И как бы мы ни относились к этим самодовлеющим центрам геополитического господства, мы вынуждены учитывать их интересы, чтобы проводить свои. Идеальным исходом наших отношений должна быть четко прочерченная граница между нашими сферами влияния. Границы геополитического влияния России и Ирана проходят по Кавказу, Каспию и Средней Азии, и не в этой статье проектировать их наиболее приемлемую для нас протяженность. Понятно, что максимум, политически реальных территориальных претензий России на юг – это все пространство бывшего СССР, а точнее Российской Империи, то есть вся Средняя Азия и весь Кавказ, не менее, но и не более. Если же говорить о запредельных интересах, то выход России к Индийскому океану, прорвав очень опасную смычку Ирана и Индии, то есть между ними, по территории Афганистана и Пакистана – надолго останется мечтой наиболее дерзких геополитиков.

Точно так же необходимо трезво оценить и запредельные мечты «иранского проекта» на северном направлении, который предполагает интеграцию все той же территории – всего Кавказа и всей Средней Азии. Эти «общие планы» с нашей и с их стороны мы всегда должны иметь в виду, когда обсуждаем самые незначительные, локальные и сиюминутные проблемы между Москвой и Тегераном.

Однако что каждый из нас (Россия и Иран) хочет друг от друга в конце концов? В конечном итоге геополитическое будущее Ирана упирается в его официальную идеологию на «экспорт» и на «импорт». Безусловно, со всех точек зрения, и наступательной и отступательной, Россия не заинтересована в военно-технологическом могуществе Ирана и его новой экспансии, во всяком случае, на север. Из этой общей посылки следует два конкретных стратегических вывода.

Во-первых, Россия не заинтересована в росте фундаменталистских настроений в Иране, провоцирующих его экспансионизм, в повторении новой «исламской революции» образца 1979 года и превращении Ирана в мусульманскую теократию. Соответственно, Россия заинтересована в «светском исламе» в политике Ирана, как, впрочем, и по всему мусульманскому миру, в секуляризации «иранского проекта», его трансформации в чисто националистический персидский проект «возвращения к корням».

Таким образом, Иран превращается в очередной Китай, где может быть все, кроме экспансионистской идеологии, объясняющей, почему вдруг часть России должна стать частью другой цивилизации. В этом плане национал-секуляристская линия Ахмадинеджада изначально вполне устраивает Россию, но его агрессивные внешнеполитические заявления заставляют задуматься о его истинной исторической роли в будущем Ирана и всего мира.

Во-вторых, Россия не заинтересована в росте ракетного вооружения Ирана и, прежде всего, появлении у Ирана ядерного оружия хотя бы потому, что если до США и даже до Израиля ядерные ракеты Ирана не долетят, до России они как раз долетят, и создать подобные ракеты не составит особенного труда. Эта чисто эгоистическая позиция вполне оправданна и в отношении любых других государств – от прямых врагов до прямых друзей; появление оружия массового уничтожения в любой стране мира, а тем более у своих соседей, Россия однозначно не приветствует, ибо нет абсолютно никаких гарантий, что рано или поздно оно не будет направлено против самой России. Более того, Россия в принципе как цивилизованное, ответственное и одно из ведущих государств мира не может быть сторонником распространения оружия массового уничтожения где бы то ни было.

Наконец, даже с чисто «светской», историко-культурной точки зрения, не говоря уже о точке зрения христианской и церковной, возможное ядерное уничтожение Израиля, Святой Земли вселенского Православия, является прямым вызовом всему христианскому человечеству. Соответственно, Россия должна сделать все для того, чтобы Иран, как и любая другая страна на континенте, не стал членом клуба ядерных держав, и это не только вопрос русской геополитики, это вопрос мировой безопасности, как бы это понятие ни было дискредитировано в ХХ веке.

Лучший вариант– это «новая Персидская империя»

Что же мы можем предложить Ирану в сложившейся ситуации? Наша задача повернуть имперский «иранский проект» в безопасное для нас русло. Мы уже пришли к тому, что лучшая судьба Ирана – это его национал-секуляризация: превращение Ирана в очередную Турцию очень выгодно России, не говоря уже о том, что это явно способствует и православной русской миссии в самом Иране.

Но никуда не деться от самой идеи «иранского проекта» как проекта все-таки экспансии, а не самоизоляции. Вспомним, что Иран считает себя полюсом исламской цивилизации, но в самом исламском мире вовсе не доминирует, ибо представляет собой лишь определенную этноконфессиональную субверсию мирового ислама как такового. Учитывая демографический и цивилизационный рост исламского мира, его неизбежную миграцию на север и столкновение с Россией, имеет смысл несколько смягчить эффект этой экспансии и трезво осознать, что ваххабитский, «теократический» и экспансионистский ислам несравнимо опаснее, чем шиитский ислам изначального «иранского проекта». Следовательно, в самом исламском мире Россия должна поддерживать амбиции Ирана вопреки не менее явным амбициям Саудовской Аравии.

Так же и в самой России необходимо поддерживать именно ирано-шиитскую версию ислама в противовес аравийско-ваххабитской, ясно давая понять российским мусульманам, что Иран лучший союзник России, чем страны аравийского Запада.

В этом контексте остаются неоговоренными амбиции Ирана в отношении Ирака: это сложнейшая проблема, но понимаем, что одним словом «сложнейшая» здесь не отделаешься. Действительно, если мы готовы поддерживать Иран в его доминировании на пространстве мусульманского мира, то экспансия Ирана на запад, прежде всего в Ирак, должна быть нами предусмотрена. Как мы знаем, существует даже устойчивая версия, что те самые две трети шиитского населения ныне хаотизированного Ирака – это сознательные или бессознательные агенты Тегерана, живые заложники будущей «Иранской империи». Безусловно, раз мы сказали «а», нужно сказать и «б»: не столько идеальным, сколько абсолютно реальным вариантом геополитической декомпозиции мусульманского мира было бы формирование стабильной и знающей свои границы на севере «Иранской шиитской империи» от Пакистана до Иордании.

Но этот вариант развития событий уже почти сорван спешным вторжением США в самый эпицентр мусульманского мира – в Месопотамию, в Ирак, так что реалистичность ирано-шиитской экспансии на запад остается под большим вопросом. Вообще, нельзя не заметить, что агрессивное нападение США на Ирак весной 2003 года было само по себе одним из самых неэффективных решений «исламского вопроса» для американцев, если предположить, что они преследовали именно те цели, которые провозгласили, – нет, не установление демократии в Ираке (этот заведомый бред даже не обсуждается), а хотя бы неоконовские цели остановить возвышение исламской цивилизации.

Ирак был светской диктатурой, где даже вице-премьер (Тарик Азиз) мог быть католиком. Откровенный цезаризм Саддама Хусейна во многом также опирался на иранскую традицию, но он сам декларативно ориентировался на преемство от вавилонской Месопотамии, и даже хотел реконструировать Вавилон (о чем американские неоконы не забыли упомянуть). Хусейн был типично светским тираном, с которым вполне можно было договориться о переделе ближневосточной ойкумены, хотя, наверное, в последние годы он потерял управляемость. Но в любом случае за ним не было ясной экспансионистской идеологии, опасной как для США, так и для России, и его абсолютно бездарная внешняя и внутренняя политика на протяжении 12 лет после конца СССР и очевидной угрозы со стороны Запада только подтверждала его политическую несерьезность.

Ирак можно было бы превратить в плацдарм для секуляризации Ближнего Востока, но США этого не сделали, породив своим поведением новый рост фундаменталистских настроений во всем регионе. Зачем им это было нужно – отдельный вопрос. Теперь все пространство от границ Ирана до границ Израиля представляет собой сплошной религиозно-политический хаос, и кто выступит субъектом его упорядочивания – покажет время. По логике вещей, таковым мог бы выступить именно Иран, если, конечно же, его руководство будет адекватно этой миссии.