Когда многие люди обращаются к Церкви, особенно в наше время, то их нередко удивляет то множество ограничений, которое церковная иерархия требует от всех христиан, начиная с ограничений в сфере мысли и чувства и заканчивая внешним видом и повседневным питанием. При этом, иным людям как раз очень нравятся эти ограничения, так что вполне может создаться впечатления, что именно в них они видят всю суть христианской религии. В итоге, с одной стороны, существует множество ищущих людей, боящихся перешагнуть порог храма только потому, что они видят в Церкви сплошные ограничения и запрещения, а, с другой стороны, иное множество верующих, видящих эти запрещения даже там, где их нет и только придумывающих сами себе и другим всё новые и новые запреты. Однако необходимо понимать, что Церковь это организация, которая существует без малого две тысячи лет, и в её системе нет ничего случайного, нет и не может быть ничего такого, что не имело бы основательного объяснения и оправдания. Но, к сожалению, далеко не все священнослужители утруждают себя тем, чтобы объяснять окружающим людям смыслы тех или иных деталей церковного учения и церковной жизни, а их прихожане часто стесняются спросить об этих смыслах и даже считают подобные вопросы чуть ли не чем-то греховным. Между тем, нетрудно догадаться, что если в учении и жизни Церкви есть какие-то странные, на первый взгляд, элементы, то их кто-то когда-то туда внес и они кем-то когда-то обсуждались, и поэтому само желание задать вопрос о них совершенно естественно в отличие от молчаливого стеснения. Подобное стеснение часто обосновывают тем, что Церковь якобы призывает только верить, а не познавать, и что поэтому в Церкви нужно всё “принимать на веру” и “не задавать лишних вопросов”. В действительности это совсем не так. Конечно, в христианском вероучении есть такие положения, в которые можно только верить, но из этого вовсе не следует, что принимать на веру нужно абсолютно всё. Иными словами, если из ста положений какого-нибудь катехизиса десять нужно принимать на веру, то из этого не следует, что принимать на веру нужно остальные девяносто. Многие положения требуют логического и даже опытного доказательства, и более того, даже многие из тех положений, которые якобы принимаются только на веру, в свое время довольно остро обсуждались церковными богословами и обсуждаются до сих пор, так что любителям “во всем дойти до самой сути” и подискутировать на разные серьезные темы Церковь предоставляет весьма большой простор. В противном случае не было бы ни самого богословия, ни какой либо христианской мысли вообще. Поэтому представление о том, что православие представляет собой сплошные ограничения и запрещения, неизвестно кем и почему установленные, в корне неверно.

В то же время нельзя не понять тех, кто на первых порах сильно удивляется и даже возмущается тому количеству норм и запретов, которые встречаются в церковной жизни. И действительно, иногда, когда послушаешь, о чем спорят между собой те или иные христиане, защищающие свое понимание догматов и канонов, то хочется спросить, “а какое всё это имеет отношение к Богу”? Неужели отношение Бога к нам и к нашей посмертной участи столь зависит от нашего понимания того или иного догмата или канона? И вообще, неужели нельзя ограничиться тем, что “Бог у всех один”, что “Бог должен быть в душе” и что главное быть “просто хорошим человеком”, а всё остальное само собой приложится?...

Но вот тут-то и заключается основная проблема. Когда мы, например, говорим, что “Бог должен быть в душе”, то сразу возникает целый ряд принципиальных вопросов – что мы имеем в виду под словом “Бог”? Что мы имеем в виду под словом “душа”? И что значит “быть в душе”? Кому-то эти вопросы могут показаться излишне заумными и не требующими ясного ответа, но такое отношение возможно только в том случае, если наши представления о Боге и та же самая фраза, что “Бог должен быть в душе” изначально несерьезны и высказаны лишь для того, чтобы отвязаться от этой темы. Люди, которые считают себя “верующими в душе”, но не желают для себя определять что такое Бог и что такое душа, на самом деле себя же и обманывают. Когда человек нуждается в чем-либо конкретном, то он очень хорошо себе представляет это явление и не допустит, чтобы его подменили чем-то другим, тем более чем-то неопределенным. Представим себе, что мы приходим в магазин купить, скажем, компьютер, а нам вместо него подсовывают пылесос – вряд ли мы будем этим довольны. Или мы приходим на свидание к любимому человеку, а вместо него к нам приходит совершенно другой человек – вряд ли мы не возмутимся. Следовательно, если мы говорим именно о Боге, а не о чем-то другом, и даже чувствуем свою потребность в нем, то нам не может быть всё равно, что он себя представляет и как он к нам на самом деле относится. А если вспомнить о том, каково должно быть значение Бога в жизни верующего человека, насколько он не может быть сопоставим с любой другой потребностью, то тогда вопрос о том, что мы что мы имеем в виду под словом “Бог” требует куда более точного ответа, чем вопрос о том, что мы имеем в виду под словом “компьютер”, когда покупаем его в магазине.

И вот уже при первом же вопросе выясняется, что сами понятия Бога и души у всех могут быть очень разными, иногда даже взаимоисключающими, а это означает, что, произнося одни и те же слова, люди имеют в виду совершенно разные вещи, а следовательно, рисуют себе совершенно разные картины мира, в то время как Бог один и его картина мира тоже одна. Конечно, в самом познании Бога и его мира вполне возможны самые разные подходы, но не до бесконечности разные, потому что сам Бог и его мир абсолютно конкретны, и нужно стремиться к тому, чтобы иметь о них наиболее адекватное представление. Именно эту задачу и поставили себе те христианские мыслители, которые вложили основной вклад в написание церковных догматов. Догматы – это констатации объективной Божественной реальности, то есть описание этой реальности такой, какая она есть на самом деле в своей неизменности. И именно потому, что эта реальность неизменна, неизменны и сами догматы. Поскольку знание о Божественной реальности, о самом Боге и его взаимоотношении с миром, люди могут получить только от самого Бога, в результате всех его действий в самом мире, то поэтому христиане не могут “придумывать” догматы, они их могут только открывать, идя навстречу Богу. В идеале каждый христианин должен был бы уже от рождения иметь точные ответы на любые догматические вопросы, но в реальности это невозможно, поскольку люди несовершенны и они часто вынуждены искать ответы на эти вопросы почти “с нуля”. Так обстояло дело уже в первые века христианской истории, когда христиане очень точно осознали, что они нуждаются в том, чтобы собраться в лице своих самых авторитетных представителей, то есть начальников Церкви, и договориться об основных догматических вопросах.

Такие собрания стали называться Соборами и сначала они проходили по отдельным городам, но когда в IV веке христианство стало господствующей религией Римской империи, то в 325 году по инициативе самого императора Константина Великого в городе Никея прошел первый Вселенский Собор, на котором была утверждена первая редакция “Символа веры”– своего рода, гимна всей Церкви, излагавшем основные догматические положения. Этот гимн был дополнен на втором Вселенском Соборе в 381 году в городе Константинополе, и поэтому до сих пор он называется Никео-Константинопольским “Символом веры” и его пропевают на каждой литургии в каждом храме. Рядовые прихожане могут не разбираться в тонкостях догматического богословия, но они не могут не знать “Символа вера” и этого для них бывает вполне достаточно. Зная “Символ веры”, любой христианин может безошибочно определить, насколько любое учение соответствует православному христианству или нет. Например, этот текст начинается словами “ Верую во единаго Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым ” и на основании этих слов любой христиан точно знает, что с точки зрения Церкви весь видимый и невидимый мир не возник из какого-то процесса саморазвития материи, а его создал Бог. Но не этот вопрос решали на первом Вселенском Соборе, – в те времена всем христианам и так было понятно, что мир создан Богом – на этом соборе осуждали “арианство”, учение последователей александрийского священника Ария, учившего, что Христос был лишь творением Бога, а не самим Богом. Церкви необходимо был раз и навсегда утвердить, что тот человек, который основал саму Церковь, и кому поклоняются все её члены это именно Богочеловек, это и есть сам Бог, альфа и омега всего христианского вероучения – не случайно сама религия Церкви называется именно христианством. И этот постулат отражен в следующих словах “Символа веры” – “И во единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единородного, Иже от Отца рожденного прежде всех век”. Второй же Собор 381 года собрался потому, что распространилось учение, признающее Христа Богом, но отказывающееся считать Богом Святого Духа, третье лицо Божественной Троицы, и поэтому, вместе с осуждением подобной ереси, были приняты другие слова “Символа веры” – “И в Духа Святаго, Господа животворящаго, Иже от Отца исходящаго, Иже со Отцем и Сыном спокланяема”.

Если бы этих догматов не было, если бы Церковь не решилась собраться общим Собором и записать эти догматы о Божественной Троице, то в самой Церкви был бы полный хаос различных учений и никаких механизмов наведения порядка просто бы не было. Конечно, всех этих Соборов гипотетически могло бы и не быть, но это был и остается самый удобный способ договориться христианам о тех основных аксиомах, на которых строится их религия. Между прочим, само понятие Церкви исключительно христианское и не имеет аналогов в других религиях – например, в таких религиях как ислам и иудаизм нет понятия Церкви и поэтому нет никаких Соборов, а есть лишь определенные системы авторитетного толкования священного писания, Корана и Торы соответственно, и поэтому нет “догматов” в христианском смысле слова, что во многом затрудняет формирование единого общемусульманского или общеиудейского учения.

Самих догматов не может быть очень много, потому что Церковь собирается установить тот или иной догмат в экстренном случае, когда значительная часть христиан начинает раскалываться по самым главным вопросам, как это было во времена первых двух Вселенских Соборов. Церковь догматизирует только то, что нельзя не догматизировать, и в этом смысле христианские догматы можно очень точно сравнить с математическими аксиомами – они не требуют доказательств и сами являются основанием для построения каких-либо доказательств. При этом, конечно, у догматов есть своя внутренняя догматическая логика, и именно о ней часто спорят догматисты. Всего в Православной Церкви состоялось семь Вселенских Соборов, последний из которых прошел в 787 году и на нем было утверждено почитание икон. Из этого не следует, что других Вселенских Соборов никогда не будет – всё зависит от того, сочтет ли необходимым вся Вселенская Православная Церковь собрать новый всеобщий Собор или нет.

Таким образом, догматы это те писанные аксиомы христианского вероучения, которые колоссально облегчают нам понимание самого христианства. Догматы призваны помочь каждому человеку иметь точное, недвусмысленное представление о Боге и его взаимоотношениях с миром, и ясно понимать, где заканчивается христианство и начинается ересь, то есть, собственно, учение, не соответствующее самому христианству. Поэтому спор о догматах, если он вообще возникает, имеет в христианстве самое важное и острое значение, и именно разногласия в понимании догматов влекут за собой самые серьезные и почти непреодолимые расколы. Именно таковы разногласия между православием, католицизмом и протестантскими церквами, которые в очень многих вопросах более или менее едины, но в некоторых – абсолютно противоречат друг другу, и это противоречие не может быть преодолено дипломатическим компромиссом, потому что они спорят не о вкусах или политике, а о самой Истине, как она есть на самом деле. Ведь если люди зачастую готовы пойти на самый жесткий конфликт в вопросах суеты сует повседневной жизни, то уж в вопросе о своей загробной судьбе любой компромисс бессмысленен.

Догматику в Церкви можно сравнить с логикой в науке – она учит о том, как правильно мыслить и потому основана на неизменных аксиомах, подобно аристотелевским законам логики. Но одного только знания о Боге для верующего человека недостаточно: необходимо ещё молитвенное общение с ним, необходима жизнь в Боге, а для этого нужны не только правила мышления, но правила поведения, то есть то, что называется канонами.

Спрашивать о том, зачем Церкви нужны каноны можно с тем же успехом, как и спрашивать о том, зачем государству нужны законы. Любое организованное общество предполагает какие-то принципы своей организации, которым должны подчиняться все его члены, что вполне естественно. Каноны – это правила, по которым члены Церкви должны служить Богу и организовывать свою жизнь так, чтобы постоянно поддерживать это состояние служения, эту жизнь в Боге. Действительно, если у нас есть определенные правила в общении с каждым человеком, нарушив которые мы рискуем прекратить само это общение, то уж в отношении самого Господа эти правила само собой разумеются. Точно также, если мы для того, чтобы поддерживать себя в определенном тонусе, физическом, эмоциональном или профессиональном, всегда придумываем себе какие-то предписания и ограничения, то уж для того, чтобы поддерживать в себе свою связь с Богом, такие предписания и ограничения тем более необходимы. Разумеется, далеко не все члены Церкви соблюдают все существующие каноны, но они хотя бы точно знают, что эти каноны есть и на них нужно ориентироваться в своем церковном бытии. Между прочим, есть очень широкое заблуждение, что сам факт существования церковных канонов свидетельствует о какой-то особой строгости и даже суровости церковных порядков. По этой логике сам факт существования любых законов, начиная с государственной Конституции, уже должен говорить о какой-то особой строгости нашего государства. В реальности же каноны бывают очень разными, и то, что одним кажется строгим, другим может показаться мягким. Например, в Римско-католической церкви любой священник должен быть безбрачным, а в Православной Церкви все священники, если они только не монахи или специально не приняли обет безбрачия, могут быть женатыми, и поэтому в этой сфере католики могут считать православные каноны излишне “либеральными”. И таких примеров можно привести довольно много.

Как и любые правила, каноны призваны не осложнять жизнь христианину, а наоборот, помочь ему ориентироваться в сложной церковной реальности и в жизни вообще. Если бы никаких канонов не было, то церковная жизнь представляла собой полный хаос, да и вообще само существование Церкви как единой организации на земле было бы невозможно. При этом, очень важно подчеркнуть, что, в строгом отличие от догматов, которые неизменны, как неизменен сам Бог, и не могут иметь никаких альтернатив, все каноны принимались в соответствии с учетом человеческого фактора, поскольку они ориентированы на человека – существо слабое и склонное к переменам. Более того, каноны – это “собственность” Церкви, сама Церковь первична по отношению к своим канонам и поэтому вполне возможны случаи, когда Церковь редактирует свои собственные каноны, что совершенно невозможно в отношении догматов. Можно сказать, что если догматы говорят нам о том, что существует на самом деле, то каноны говорят нам о том, как удобно Церкви существовать в предлагаемых обстоятельствах земного, грехопадшего мира. Не случайно каноны часто сравнивают с маяками, указывающими кораблям путь в темной ночи. Эти маяки поставили сами люди и они могут их перестроить или вообще убрать, что, впрочем, для самих кораблей рискует обернуться смертельной катастрофой. Но кроме света рукотворных маяков есть ещё естественный свет небесных светил, не зависящих от человека и “подвешенных” самим Богом – это догматы, и их свет неизменен.

Раскол по каноническим вопросам в Церкви носит столь же принципиальный характер, что и по догматическим, но его легче преодолеть, потому что он касается не столько мировоззрения – во что мы верим, сколько нашего поведения – как мы верим. Большинство расколов по каноническим вопросам касаются темы церковной власти, когда какая-то группа по каким-то причинам вдруг считает существующую церковную власть “незаконной” и объявляет свою полную независимость от Церкви, а иногда даже считает “истинной церковью” только себя. Таков был раскол со старообрядцами, таковы сегодняшние расколы на Украине, таковыми могут быть очень многие маргинальные группы, называющие себя “истинными” или “автономными” православными. Причем, на практике с такими раскольниками Православной Церкви зачастую бывает гораздо сложнее общаться, чем с догматическими расколами, потому что жажда власти и независимости у людей очень часто бывает сильнее стремления к Истине.

Как и церковные догматы, каноны никогда не бывают случайными и всегда объясняются внутренней логикой канонического богословия, которое, конечно, требует специальных познаний. И вот именно в этих познаниях и скрывается главная проблема в восприятии стороннего человека церковных догматов и канонов – большинство людей боится не столько самих ограничений, сколько той непонятности и неизвестности, которая сопровождает эти ограничения. Если какой-то закон кажется необъяснимым и даже абсурдным, то исполнять его будет несравнимо сложнее, чем те законы, которые всегда можно объяснить. Поэтому любой человек, открывающий для себя мир Православной Церкви, должен очень четко понимать, что в этом мире нет ничего случайного и абсурдного – здесь всё имеет своё объяснение и оправдание, каждый догмат и каждый канон, и он имеет полное право требовать от священнослужителей объяснения этих догматов и канонов, и тогда их соблюдение станет для него осмысленным действием, а не тупой рутиной, не имеющей никакого отношения к жизни в Живом Боге.

Статья опубликована на сайте Pravda.ru